Туз Черепов
Шрифт:
— Как? — спросила она, хотя ее губы не двигались.
Фрей начал смеяться. Истерика выплеснулась из него, и, хотя ему было больно смеяться, как ублюдку, он почувствовал себя лучше.
— Ты хочешь узнать, что происходит? — сказал он. — Дорогуша, ты спрашиваешь не того парня. — Он закашлялся и подарил ей гребаную ухмылку. — Я работаю только здесь.
Она зарычала и одним быстрым движением бросила его через трюм. Он крутился и переворачивался в воздухе, все вокруг стало одним размытым пятном. Он испытывал головокружение,
Он ударился об одну из больших балок, поддерживавших крышу трюма. В момент удара что-то сломалось; треск кости пронесся через гулкую комнату. Он грудой свалился на пол. Он не мог отдышаться; изо рта текло что-то, на вкус похожее на олово. Его вырвало, и на пол брызнула кровь. Резкая боль сжала желудок, голова закружилась, из глаз посыпались искры.
Он попытался вдохнуть. В спину впились лезвия. Внутри что-то сломано. Пара ребер, или что-то хуже.
" Дерьмо, дерьмо, дерьмо».
Каждое новое движение вызывало новую боль. Он хотел только неподвижно лежать и сдаться тому, что должно произойти. Вместо этого он сжал окровавленные зубы и заставил работать дрожащие ноги. Похоже, он всю жизнь только и поднимался на ноги, и никак не может остановиться. Но когда не было ничего другого, кое-что все же оставалось у него — вызов.
Это именно то, что всегда есть у неудачников. Они никогда не знают, что их побили.
К тому времени, когда она дошла до него, он сумел встать на трясущие колени. Он поднял голову и посмотрел на нее, как побитая собака на хозяйку, ожидая еще одного удара.
«Давай, Триника, — подумал он. — Я знаю, что ты здесь. Сражайся с ним. Помоги мне. Сражайся с ним».
Она подняла ногу и сильно ударила каблуком на его левой руке. Он попытался закричать, когда кость расщепилась, но смог только молча захрипеть. Он убрал руку и прижал ее к своей груди. Она превратилась в грубую рукавицу из мяса, обрамленную беспорядочной смесью переломанных костей, и горела так, словно была в огне.
Неспособный больше поддерживать себя, он потерял равновесие и упал на бок. От толчка на глазах появились слезы. Боль была больше, чем, как он думал, возможно выдержать. Он лежал, свернувшись в клубок, желая только темноты беспамятства, но передышки не было. Он опять кашлянул, и опять кровью.
«Я умираю. О, дерьмо. Я умираю».
Его опять вздернули за отвороты и поставили перед ней. Он не был уверен, что в состоянии стоять без поддержки, но он пошевелил ногами, напряг щиколотки и поставил ботинки на пол. Голова болталась взад-вперед, он хрипел при каждом вздохе; чтобы втянуть воздух требовалось огромное усилие. Он задыхался от крови, наполнившей рот. Легкое пробито? Селезенка разорвана? Это имеет какое-то значение?
Демон оскалил зубы:
— Как?
Перед ним плавало лицо Триники. Нет, не Триники. Ее призрака, возмездия, которое она создала, чтобы мучить его. Может быть, она всегда стремилась к этому, начиная с того дня,
Он сражался изо всех сил, пытаясь вернуть ее. Он мечтал о возможности покаяния. Но, в конце концов, это оказалось мечтой дурака. Для него нет никакого прощения. Он заслужил только мщение и совершенно справедливо то, что она совершает его своими руками.
«Кончай меня», — подумал он и стал ждать конца.
Но новый удар не последовал, она никуда его не бросила. Вместо этого он почувствовал, как по голове поползли мурашки; они просачивались сквозь кости, пока не оказались внутри черепа и маленькие грязные пальцы не стали рыться в его мозгу. Разные глаза буравили его. Его охватил страх, и он попытался вырваться, но она грубо сжала его челюсть одной рукой, и он не сумел.
В голове стали появляться изображения. Воспоминания обнажились, против его воли, на свет появились сцены из похороненного прошлого.
«Только не это, — мысленно взмолился он ей. — Не это».
Его мысли, его желания, самые интимные чувства. Все его сожаления и позор, все его триумфы и слава. Каждая тайна, которую он хранил всю жизнь. Демон соскребал с него слой за слоем, копался в нем, вытаскивал из него куски, тщательно изучал их и отбрасывал прочь. Читал его сознание.
Он не мог перенести это. Он не мог видеть себя таким, какой он есть, не мог видеть всю свою жизнь, вскрытую невидимым скальпелем. Физическая боль была ничто по сравнению с этой, душевной.
Он увидел детские восстания в приюте. Он увидел день, когда впервые принес Слага — тогда мяукающего котенка — на борт «Кэтти Джей», для удачи и для борьбы с чертовыми крысами. Он увидел себя самого, спорящего с Триникой о свадьбе и о ребенке, совсем молодого человека, который не понимал, почему он так разозлился. Он увидел, как соблазнял женщин и потом бросал их, увидел, как заключал сделки с подонками и обворовывал слабых. Он увидел мгновения верного товарищества со своей командой.
Перед ним простерлась вся его жизнь, и чужой взгляд тоже видел ее, ничем не прикрытую — и это было ужасно. В безжалостном свете правды он больше не был особым, избранным. Все драгоценное было обесценено и стало кричаще безвкусным. Каждая неудача, лишенная извинений или двусмысленностей, стала жуткой и позорной. Увиденная холодным взглядом демона, история его жизни казалась жалкой, казалась рассказом о мошеннике и бабнике, о самовлюбленном эгоисте и лжеце. О незначительном человеке, всегда пытавшемся быть кем-то большем, о человеке, обреченном на поражение и никогда этого не понимавшем.