Туннель
Шрифт:
Однако вернемся к письму.
Принять последнюю гипотезу мог только легкомысленный человек, так как она не выдерживала серьезной проверки. «Мария желала показать, что она замужем, чтобы я убедился в бессмысленности дальнейших попыток». Прекрасно. Но зачем прибегать к такому жестокому и сложному способу? Разве не могла она сказать об этом еще по телефону? Или написать, если сказать не хватило духу. Было и другое неприятное обстоятельство: почему в письме не говорилось ни слова о том, что она замужем, почему Мария не стремилась придать нашим отношениям более спокойный характер? Ничего
Правда, не отпадали и те безумные предположения. Вдруг Мария испытывала удовлетворение, превращая Альенде в своего посредника? А может, именно он искал подобных приключений? И кто знает, не был ли союз двух похожих существ злой шуткой судьбы?
Я остановился, испугавшись, что моя привычка бесконечно анализировать слова и факты завела меня слишком далеко. Я вспомнил сосредоточенный взгляд Марии, прикованный к ветвям дерева, пока я разглагольствовал; как она была нерешительна, как убежала после нашей первой встречи. И огромная нежность к ней охватила меня. Мария показалась мне хрупким созданием, живущим в жестоком мире, погрязшем в уродстве и нищете. Мной вновь овладело чувство, сходное с тем, что я испытал на выставке, и потом не раз возвращавшееся: нас многое роднило.
Я забыл свои сухие расчеты, свои безжалостные выводы. Передо мной возникло ее лицо, ее взгляд — взгляд, говоривший о чем-то, что я никак не мог постичь, вспоминалась ее манера рассуждать — глубокая, неторопливая. Неразделенная любовь, которая жила во мне долгие годы одиночества, сосредоточилась на Марии. Как допустил я столь дикие мысли?
Я постарался забыть глупые подозрения насчет телефонных разговоров, насчет письма, имения, Хантера.
Но не смог.
XIV
Следующие несколько дней были беспокойными. Из-за спешки я забыл спросить, когда Мария вернется в город. Возвратясь с улицы Посадас, я позвонил, чтобы выяснить это; горничная ответила, что ничего не знает; я попросил дать адрес имения.
Вечером я написал Марии отчаянное письмо, спрашивая, когда она вернется, и умоляя позвонить или написать по приезде в Буэнос-Айрес. Мне пришлось отправиться на Центральный почтамт и послать письмо заказным, чтобы избежать малейшего риска.
Прошло несколько тревожных дней, а мрачные мысли, терзавшие меня после злополучного посещения улицы Посадас, не хотели отступать. Мне приснилось, что я вошел ночью в старый заброшенный дом. В этот полузнакомый дом я мечтал попасть с детства, и едва я очутился внутри, как на меня нахлынули смутные воспоминания. Правда, в темноте было трудно ориентироваться, казалось, будто где-то прячутся враги, готовые наброситься на меня: они перешептывались между собой, издевались надо мной, над моей наивностью. Кто были эти люди и чего они хотели? И все же, несмотря ни на что, я чувствовал, как в этом доме оживают забытые юношеские увлечения, вызывая знакомый трепет, ощущение легкого безумия, страха и торжества. Проснувшись, я понял: дом, приснившийся мне, — это Мария.
XV
До получения ее письма я словно блуждал
Но это было черное, ночное солнце. Не знаю, можно ли так выразиться, я не писатель и не совсем уверен в точности эпитета, но мне не хочется убирать слово «ночное». Быть может, оно больше всего подходит Марии из всех слов нашего несовершенного языка.
Вот ее письмо:
Я провела три странных дня: море, пляж, тропинки возродили во мне былые воспоминания. Не только зрительные образы, но и голоса, крики, долгие паузы. Вот и сейчас, у моря, знаю, что когда-нибудь, думая обо всем этом, почувствую тоску и грусть.
А море рядом, вечное и яростное. Давний плач и ожидание на пустынном берегу были бессмысленны. Бессмысленны и те часы, которые я провела, не сводя глаз с волн. Как мог ты угадать это мое воспоминание, или ты угадал тайну многих существ, похожих на нас с тобой?
Но сейчас здесь ты: ты стоишь между мной и морем. Мой взгляд встречается с твоим. Ты неподвижен и безутешно смотришь на меня, будто просишь о помощи.
Как я понимал ее и какие изумительные чувства, пробуждало во мне это письмо! А неожиданное «ты» окончательно уверило меня в том, что Мария была моя. И только моя: «Ты стоишь между мной и морем», никого больше, лишь мы вдвоем. Я понял это еще на выставке, увидев, как она смотрит на сцену в окне. И вправду, разве могла она не говорить мне «ты», если мы были знакомы всегда, тысячу лет? В тот момент, когда Мария остановилась у картины и застыла, созерцая маленькую фигурку в углу, не слыша и не видя толпы, которая нас окружала, она уже говорила мне «ты»; я сразу понял ее, понял, как нуждаюсь в ней и как я ей необходим.
И все же я убил тебя! Именно я, смотрящий словно сквозь стеклянную стену — не способный дотянуться — на твое безмолвное, тоскливое лицо! Слепой глупец, жестокий эгоист!
Но хватит излияний. Я пообещал рассказать все без прикрас, и так и сделаю.
XVI
Я отчаянно любил Марию, но слово «любовь» еще не было сказано нами. Я страстно ждал ее возвращения, чтобы наконец произнести его.
Но Мария не возвращалась. По мере того как шли дни, мной овладевало безумие. Я написал еще одно письмо, состоящее из слов: «Я люблю тебя, Мария, люблю, люблю!»
Через два дня наконец пришли скупые строчки: «Я боюсь причинить тебе зло». Тут же последовал ответ: «Мне все равно, что со мной случится. Не будь этой любви, я бы умер. Каждая секунда без тебя превращается в нескончаемую пытку».
Прошло несколько мучительных дней, но ответа не было. Я написал в отчаянии: «Ты топчешь нашу любовь».
На следующий день по телефону раздался далекий дрожащий голос Марии. Я не решился произнести что-нибудь, кроме слова «Мария», которое все время повторял, да и не мог: горло мое так сдавило, что было трудно говорить. Она сказала: