Туманы Эвернесса
Шрифт:
II
Спасение не пришло, но прилетело со скоростью тропического рассвета. Мгновение, и хор бессмертных смешался, превратился в смешную беспорядочную какофонию звуков, одна-единственная чистая песня полностью подавила его. Еще мгновение, голос хора превратился в гневный призыв, в нем зазвучали трубы войны, на которые ответила песня арфы или, возможно, натянутой тетивы лука.
Он позабыл о своей любви к Люциферу так же быстро, как, пробуждаясь, человек забывает плохой сон.
Ему опять стало тепло, и он почувствовал, что просыпается для жизни, как цветок, открывающий
И тут он вспомнил, вспомнил отблеск солнечного света на волосах жены, много лет назад, когда они только-то поженились, и маленького Питера, бегущего по весенней траве и играющего под лучами солнца, и дневной свет, бьющий в открытые окна, и быстрый хищный полет сокола в прозрачно-синем небе. Он вспомнил и солнечный рассвет после облачной ночи, и призывное кукареканье петухов, славящий восход Солнца.
Мрачное здание, в котором его держали, затряслось до основания, и он увидел, как часть потолка его тюрьмы засветилась красным, вокруг нее закружились облачка дыма. Он вспомнил, что значит видеть; слепота кончилась.
— Лемюэль! Я пришел! — позвал его совершенно спокойный голос.
Он вспомнил, что это его имя, и, несмотря на душную шипящую воду, попытался откликнуться. Но сумел только что-то прошептать, очень тихо, и страх опять сжал его сердце, страх, что спаситель не услышит и не увидит его. Но даже самого слабого крика о помощи оказалось достаточно. Бело-золотая рука, пальцы которой были длиннее пяти берез, проломила потолок камеры.
Из пролома выглянуло лицо, более яркое, чем восход солнца, увенчанное лавровыми листьями и лучами живого света.
— Мой сын! — радостно позвал мелодичный голос, а гневный взгляд прекрасных глаз разбил вдребезги цепи, превратившиеся в капли расплавленного металла.
Теплые руки обняли Лемюэля и подняли его из мокрой ямы. Здесь был воздух, и Лемюэль глубоко вздохнул, как если бы темнота и давление этих глубоких вод не могли появиться рядом с князем света.
Лемюэль увидел, что он стоит в широкой пустой долине из черного металла, над поверхностью которой кое-где поднимались монументы, похожие на могилы. И сообразил, что стоит на крыше бесконечной тюрьмы, и у него под ногами камеры-ямы, двери в которые, похороненные под монументами, не откроются никогда.
За краем долины из темноты и холода океана поднимались и терялись из вида семь башен из адамантинового металла, черных как беззвездная ночь; бастион громоздился на бастион, каждая башня бесконечно устремлялась вверх, гордясь своей несокрушимой силой. И Лемюэль содрогнулся от страха, осознав, насколько силен враг и как далеки Небеса.
Потому что в темноте над ним, и в бесконечности вокруг, проплывали демоны-призраки, падшие ангелы, ряд за рядом, легион за легионом; ярость исказила их прекрасные совершенные лица, их широкие крылья, обрамленные перьями ворона, медленно взбивали полутьму бездны. Их головы украшали короны тьмы; на их нагрудниках сверкали семь драгоценных камней; их копья заканчивались наконечниками из адского огня.
Князь света потеснее прижал Лемюэля к себе, в тепло и безопасность под своими широкими орлиными крыльями.
— Прижмись ко мне, мой сын, потому что мне понадобятся
Ворота самой большой башни с медным лязгом широко распахнулись. Из них появились семь девушек, более прекрасных, чем самые прекрасные девы Земли, но с их смертельно бледных лиц глядели глаза гадюк. Когда они шествовали, опустив глаза вниз, они казались скромными и прекрасными, но стоило им заглянуть в глаза человеку, как того охватывал ужас.
Девушки пошли вперед, держа в руках факелы, которые испускали не свет, но тьму; и там, куда ложились тени от этих факелов, вода превращалась в черный лед.
За ними — объявляя о себе трубами, барабанами и цимбалами — выехала карета, запряженная драконами, изрыгавшими в воду клубы яда. В карете-машине, украшенной черными опалами и сделанной из золотого и черного адамантина, ехал только один — тот, кто носил на лбу ярко сияющую звезду. В правой рукавице могучая Сущность держала скипетр с навершьем в форме змеи, обвившей шар из адамантина.
— Не гляди на него, мой сын, — сказал князь света и опустил свои огромные крылья так, что орлиные перья обвили Лемюэля как теплое и душистое одеяло. — Твои глаза не выдержат ни его сияния, ни моего, когда я отправлюсь в путь.
Заговорил еще один голос, такой же совершенный и прекрасный, как и первый, но холодный, величественный и ужасающий.
— Архангел Уриэль! Почему ты пришел в мою темную империю, и какой закон разрешил тебе выйти из высокого императорского круга, к которому привязывает тебя твоя божественная сущность? Неужели высокий Гелиос опустился так низко, что превратился в мелкого вора, и собирается стащить у меня маленьких зверушек, назначенных мне в жертву?
— Меня также зовут Аполлон-Разрушитель, и ты скоро узнаешь, великий Люцифер, стоит ли тебе беспокоить посланца Небес!
— Мои глаза видят тебя насквозь, Аполлон, и я вижу сына монаха, который трясущимися руками вцепился в твою широкую спину. Верни мне мое; ты роняешь как свое, так и мое достоинство, позволяя этой омерзительной твари касаться твоей спины. Или, если ты бросаешь мне вызов, скажи, что за закон разрешает тебе противостоять мне в сосредоточении моей силы, вдали от путей Солнца?
— Я бросаю вызов тебе и твоему мрачному царству, которое идет за тобой, о печальный Люцифер. Но я не собираюсь отвечать перед тобой по закону, о предатель и нарушитель всех наших законов. Хотя ты и сильнее меня, но сейчас я высочайший посланник Келебрадона, и служу силе, которой отважится бросить вызов только полный глупец.
— Сминтий! Хорошо тебя назвали, ты, мышиное сердце, бог-мышь! Ты хвастаешься своей службой, славишься бесславием, хвалишь стояние на коленях! Своими неслышными шагами ты пересек мой порог, и как раз тогда, когда мои основные силы ушли отсюда: Волшебник повел их против двора Оберона. Тем не менее, благодаря судьбе, и здесь осталось немало, потому что судьба — моя рабыня. Я поднимаю высоко мой жезл, и это сигнал атаки. Серафим тьмы отпразднует этой день, повергнув гордого Гипериона!