Туманность Ориона
Шрифт:
Тяжело, прерывисто дыша, уже не обращая внимания ни на жжение кожи, ни на стойкую, отвратительную вонь, он привстал, подтянулся на руках и вывалился за борт своего мерзкого ложа.
Нет, определенно, он все-таки бредил.
Такое не могло произойти с ним… Вадим поднял руку, провел влажными пальцами по своему лицу и понял, что сидит на полу, голый, скорчившийся, мокрый, обводя безумным взглядом впечатляющий интерьер, основу которого составляли сдобренные аварийным светом хаос, упадок и разрушение.
Логика услужливо подсказала нужную формулировку: какой-то
Бред…
Спорить с этой мыслью Вадим не стал.
Однажды он уже ощущал нечто подобное. Давно, еще на службе в космической пехоте Конфедерации Солнц, когда брали штурмом базу ганианцев и его накрыло залпом из реактивной установки… Тогда он провалялся без сознания около суток, а очнувшись ночью, под проливным дождем, долго не мог поверить в реальность происходящих событий, будто вся его сущность была тщательно вычерпана неведомой силой.
Сейчас происходило нечто похожее… Разум болезненно реагировал на обстановку, отвергая ее. Логика подсказывала — это бред, но в то же время разве он мог усомниться в реальности ощущений? Холод, дрожь, мурашки на мокрой коже, капельки вонючей влаги, собравшиеся на ней, стойкий, затхлый запах неподвижного воздуха — не слишком ли реально для порождения контузии?
Забавное свойство человеческой психики — когда нельзя объяснить окружающее, у рассудка остается два выхода: либо отключиться, либо принять действительность такой, как она есть, — без комментариев.
Вадим выбрал второе.
Тело все-таки испытывало боль — тупую, ноющую, засевшую внутри каждой мышцы.
Он встал, опираясь на край криогенной ванны, осмотрелся, поднял с пола какую-то синтетическую тряпку и принялся машинально вытираться ею, едва осознавая, что это чья-то рубашка. Обратить внимание на ее форменную принадлежность Вадима заставила нагрудная нашивка, которая больно царапнула своим углом по чувствительной, покрасневшей и зудящей коже.
Медленно отняв от плеча это импровизированное полотенце, Полуэктов посмотрел на царапнувшую его деталь.
«Колониальный транспорт „Альфа“. Медицинский персонал второй палубы», — распознал его взгляд выдавленные в пластике интеранглийские буквы.
Спину вдруг обдало жаром.
«Альфа!»
Вадим резко обернулся…
Хаос. Распахнутые шкафы, горы вываленных на пол предметов… Полуживой компьютерный терминал… Разбитые криогенные камеры…
Он не стал в очередной раз убеждать себя, что спит и бредит. Черта с два…
Жуткая, неправдоподобная реальность шарахнула наконец ознобом по коже, и Вадим вдруг болезненно осознал, что действительно стоит нагишом в медицинском криогенном модуле пропавшего тысячу лет назад космического корабля и вытирается чьей-то форменной рубашкой. Как он попал сюда, еще предстояло выяснить, а сейчас следовало жить.
Жить недвусмысленно, не отвлекаясь на разные мистические выкладки.
По телу гуляла заблудившаяся во внутренностях ледяная дрожь, сменившая волну неприятного жара.
«В первую очередь — одежда и оружие,
В такие секунды главное не дать страху прокрасться внутрь. Во многих ситуациях сомневаться — значит умереть. Вадиму повезло, что эта наука была крепко вбита в его голову. Впрочем, Покровский не стал бы доверяться ему, будь психика капитана Полуэктова ориентирована как-то иначе.
Он обернулся, еще раз бегло осмотрел отсек, поражаясь захламленности его неживых интерьеров, и стал быстро раскапывать кучу хлама у себя под ногами в поисках подходящей одежды.
Отыскав нижнее белье, мятую темно-синюю униформу и обувь в виде высоких, явно не медицинских, а скорее уж военных ботинок, он быстро натянул на себя слежавшуюся, влажную синтетическую ткань.
В процессе переодевания ему стало теплее, и это было первым нормальным человеческим ощущением за те несколько минут, что прошли с момента его странного пробуждения.
Теперь еще раз осмотреться, найти прибор связи и — черт возьми — попытаться выяснить, кто вытащил его из раскроенного лазерным лучом штурмовика и доставил сюда, в эту вонючую, полуразрушенную криогенную ванну?!
Похожий на столб компьютерный терминал, от основания которого отходило семь криогенных камер, работал. Не бог весть как, но работал — по крайней мере на нем исправно перемигивались замысловатые узоры контрольных огней, отражавших совершенно непонятные ему данные о состоянии систем, да еще один из семи мониторов, наглухо вмонтированных в этот подпирающий свод зала столб, ровно сиял приятным голубоватым фоном.
Вадим перешагнул гору хлама, задрал голову, и внутри столба что-то отчетливо клацнуло, будто там, отреагировав на его движение, сработал некий допотопный переключатель.
На нейтральном фоне экрана внезапно одна за другой возникло несколько букв, сложившихся в короткое, но очень емкое по своему смыслу слово:
Б… Е… Г… И…
Вадима словно током шарахнуло от этих четырех букв.
Он резко обернулся, будто ожидал увидеть за своей спиной автора адресованного ему послания, и его взгляд наткнулся на выход из отсека, люк которого оказался начисто сметен неведомой ему силой…
Проем выбитого люка затягивала полупрозрачная сиреневая дымка неизвестной природы, а по ту сторону, в коридоре…
Там стоял какой-то жуткий механизм, опирающийся на четыре гибкие, лишенные суставов сервоприводные конечности, и смотрел на него, жадно, изучающе, как искушенный охотник рассматривает в прорезь прицела желанную дичь, за которой гонялся не один день…
Где у этого создания находились органы визуального восприятия, Вадим, естественно, не знал, но он спинным мозгом почувствовал — оно смотрит, и причем именно так: вожделенно, уверенно, явно понимая — никуда ему не деться, не выскочить из прорези прицела, и мягкое движение курка — это лишь вопрос времени, ближайших нескольких секунд…