Туча
Шрифт:
У Патриции волосы стали белыми. Это произошло в одну минуту. Подняв лицо, она, смеясь, подставляла лоб, щеки, глаза, рот – на вкус хлопья были пресны, как вода.
Забытые карты покрывались белым слоем. Пепел медленно падал на игроков. Диана была похожа на маркизу Помпадур, которую плохо напудрили. Тедди и Аллан походили на призрачных патриархов.
– Итак, док, – говорил Финлей, – что это такое?
Оба они находились на мостике. Венсан отчаянно призывал на помощь все свои знания. Конечно, между этим дождем и заревом была
– Поклянись, что ты не нарушил периметра.
– Я поклянусь, – сказал Финлей, – а затем дам тебе по физиономии за то, что ты мне задал такой вопрос.
– Ладно, – сказал Венсан. – Я предполагаю, что где-то, кому-то все это ясно, но интересно, где и кому?
– В Хиросиме пепел пошел сразу и он был черный, – сказал Тако.
Между двумя высокими американцами он выглядел крошечной черной маслиной. Они не знали, как он сюда проскользнул, но факт, что он был здесь; в его взгляде угадывалась враждебность человека, хорошо понимающего, что происходит.
– Этот пепел белый, – сказал Венсан, – и взрыв произошел два часа тому назад.
Тако слегка кашлянул, – все знали его привычку: слегка кашлянуть перед тем, как он скажет что-нибудь серьезное.
– Я не хотел бы попасть под этот снег, доктор. Я думаю, что он нехороший.
И снова голубые глаза встретились с черными. Без ненависти, но и без симпатии. Каждый что-то знал, но не мог заставить понять другого.
Венсан решился.
– Эй, – закричал он пассажирам, – я хотел бы, чтобы все ушли вниз.
Все четверо посмотрели на него. Он быстро оглянулся и увидел, что на палубе из членов экипажа никого не было.
– Куда делись люди? – спросил он Финлея. Мастодонт улыбнулся.
– Они не так глупы. Когда они чего-нибудь не понимают, они прячут голову под крыло. Ты их найдешь в каютах.
– Тебе бы тоже этого хотелось, а?
– Да, – сказал Финлей просто, – но я капитан. Это очень грустно.
Патриция шла им навстречу. Ее волосы были похожи на осенние листья, которые посеребрил ранний иней. Она была поразительно хороша своею молодостью и уверенностью в себе. Пепел, который продолжал падать, придавал ее лицу, всей ее прекрасной фигуре какую-то необычайность.
– Это изумительно! Не правда ли? – сказала она.
– Нужно уйти, – сказал Венсан.
– Почему? – спросила Патриция.
– Этот снег опасен.
– Почему?
– Это радиоактивный пепел.
– Что это значит? – спросила Патриция.
«Она отвратительна, – подумал Венсан, – совсем отвратительна, я не постесняюсь сказать ей это прямо в лицо». Он перевел дыхание и сказал:
– У нас очень мало точных сведений об этих атомных явлениях, мисс Ван Ден Брандт. Я предпочел бы, чтобы вы ушли отсюда.
Патриция болезненно восприняла эту «мисс Ван Ден Брандт». Она почувствовала, что это ее сильно огорчает, и неожиданно присмирела. Ей захотелось сказать что-нибудь неприятное Венсану.
– Ладно, ладно… Раз вы настаиваете… Идемте, друзья. Доктор выставляет нас в безопасное место… Ах! Ах! Ах!
В красивом салоне, отделанном вощеным деревом, который служил баром и столовой, Тако разливал кон-сомэ. Завтрашний день уже приближался; завтра – это уже новый день. Снег падать перестал. В совершенно чистом небе зажглись первые звезды. Все тучи рассеялись, все до одной. Странный день кончался. Обе девушки одели вечерние платья, им хотелось быть красивыми.
Окутанная тюлем, усыпанным блестками, с бархатной вставкой, плотно облегавшей грудь, Диана поправляла свои локоны.
– Ты очаровательна, моя милая, – говорила Патриция, одетая в белый муслин и вся пушистая, как цветок хлопка; – кому ты хочешь понравиться?
– Всем и никому, дорогая. А ты?
– Ему.
– О, мисс Ван Ден Брандт!…
Звуки джаза разливались по морю. Для музыки нет преград. Патриция танцевала в объятиях Аллана. «Это решено», – думал он. «Никогда», – думала она. На фоне ночного неба вырисовывался высокий силуэт Венсана Мальверна.
Через четыре дня появились первые ожоги. И самые тяжелые были у Патриции.
III. В когтях болезни
Самолет только что покинул Гонолулу. Следующая остановка – Уэйк Айленд. Завтра около десяти часов – Токио. Кэтрин говорила «Токио», а думала «Патриция»… Она бросила все и отправилась в дорогу. Она еще слышала, как трещало ее вечернее платье, корсаж которого она порвала, чтобы поскорее из него выбраться.
– Я последую за вами, как только освобожусь, – сказал Брандт, – держите меня в курсе дела. Она ему машинально сказала «да», не слушая. Патриция, Патриция, о Патриция!
Когда она поднялась проститься с отцом, ее ожидал сюрприз. Доктор Том, закутанный в огромное кашне и одетый в клетчатую куртку, которую он считал идеальным костюмом для путешествий, отдавал противоречивые приказания Сюзи, склонившейся перед бесформенным, помятым чемоданом.
– А, вот и ты, – закричал он сердитым голосом, увидев Кэтрин. – Ты даже не смогла научить это несчастное создание упаковывать чемодан! Спрашивается, где тебя воспитывали?
Повернувшись к Сюзи, бросавшей на свою хозяйку взгляды замученного пуделя, он продолжал:
– Дитя мое, люди, которые не являются умственно отсталыми, обувь и книги укладывают поверх рубашек…
– Но, папа… – заговорила Кэтрин.
– Но, мистер… – взмолилась Сюзи.
– Потому что, – продолжал безжалостно доктор Том, – люди, которые не являются умственно отсталыми, то есть, к сожалению, меньшинство, захотят сменить обувь и прочесть хорошую книгу прежде, чем они подумают о смене рубашки. Не делай такого лица, Кэтрин. Я еду в Токио, хочешь ты этого или нет.
– Это утомительное путешествие, папа.