Туата Дэ

Mary Renhaid

Только потом она закричала.

Выражение лица английского офицера, глядящего на совершённое им, оставалось неизменным и даже скучающим. Он выполнял сейчас какую-то нудную и тяжёлую работу, которую просто надо было выполнить . Что-то столь же мало затрагивавшее его внутренний мир - если только внутри его черепа, за жёлтыми глазами, был какой-то мир,а не наполненная парой горстей праха пустота сгнившего мертвеца, - как рубка дров

Убийца вытер лезвие, которое, местами, начинало поблескивать жёлтым в тех местах,где патина стёрлась о кость и обивку кресла.

–

Ну вот зачем ты это сделала?
– спокойным голосом произнес он, - Милая.

Мать сначала не поняла, что обращаются именно к ней.

Это было бы понятно - если бы убийца говорил с трупом.

В радиопостановках такие всегда говорят с убитыми красавицами, - а Утта была(БЫЛА ! ТЕПЕРЬ НАВСЕГДА - БЫЛА!) красивой.

Злодеи не сносят пол-головы.

Злодей, аккуратно взрезает кожу и мясо, чтобы подсоединить мертвым и пустым сосудам механическое сердце - часовую сферу из сотен вращающихся шестерёнок и валов.

Лишь потом он, заговаривает с прекрасной покойницей, отбросив с пепельно-серого лба чёрные волосы, в то время как медные поршеньки насосов хотят вверх-вниз, как наигрывающие колыбельную клавиши клавесина -отсасасывая отсавшуюся трупную кровь, и заменяя ушедшую жизнь светящейся зелёной энергией раствора солей радия - которая и будет питать отныне механическое сердце, вечно покорной служанки-трупа.

Маньяки обязательно потом разговаривают с жертвами, надеясь вымолить у них прощение или клянясь вечной любви… По крайней мере, она так читала в полицейской хронике.

Такими должны быть злодеи и маньяки.

Злодеи не сносят своим жертвам пол-черепа с таким остающимся спокойным даже при страшном и отвратительном для любого человека зрелища человеческих потрохов, лицом, недовольно подергивая уголком губы будто случилась досадная незапланированная помеха, а потом - обращаются к окружающим, будто бы убеждая помочь. Будто бы помогать этой серой шинели с огромной серой саблей из желтого металла в который впиталывались кровь и мясо её девочки - непреложный и святой долг несчастной женщины . А она посмела…

Развернувшись, он быстро зашагал ней. Подойдя к матери Утты, однорукий офицер, неожиданно отбросив только что вытертое им лезвие, сиротливо звякнушее по столешнице, в сторону. прямо в лужу начавшей уже подсыхать крови.

Питекантроп в военной форме взял своей единственной обезьяньей рукой привязанную к креслу женщину за щеку. Потом, больно, до слез, рванул кудри. Ладонь, густо заляпанная ещё теплой, но уже подстывающей и липкой как крахмальный раствор кровью, возила по её лицу как некая кисть - бывшим доселе чистыми щекам, лбу.

Сжав её волю как орех, между большим и указательным пальцем, он не давал несчастной матери, на глазах у которой зарубили дочь, заплакать.

А потом поцеловал. Женщина иногда представляла как её насилуют - и в первые послевоенные годы эти плохие сны могли обернутся явью. В этих кошмарах её тоже целовали.

Грубые обветренные губы терзали её рот будто имелся ещё один, ранее неизвестный в Европе, способ лишить девушку девственности. Это было так же больно, как руки мнущие её груди и тяжёлый белый кулак, ударяющий, в ещё не заживший после рождения последней дочери, живот. Но, по крайней мере, у них были губы.

А сейчас будто бы её, положили в тесный снарядный ящик - такие использовали заместо гробов, - и сверху, не замечая, что она ещё жива, грохнули сухие, обтянутые кожей гнилые кости, движения в которых порождали иногда касавшиеся её кожи, ползающие по наваленному на неё, обглоданному костяку, холодные от покрывающей их слизи, трупные черви.

И застегнув замки, понесли.

Она хотела бы рваться и метаться, отбросить от себя жуткого любовника - но доски впивались в локти и ладони, не давая сделать ни единого движения. А шевеления головой приводили только к тому, что она плотнее прижималась к сохранившему остатки кожи и черного мяса черепу. И не возможно было разобрать - то ли она целовала лишенные плоти, бесчувственные челюсти, то ли мертвец лобзал её своими стучащими от каждого шага, от каждой неровно каждый неровности на дороге зубами. Настолько страстно было это изъявление чувств.

– Сладкая, - произнес, дав наконец испуганной до такой степени,что огонек горя, на мгновение, притух, немке, вдохнуть, наконец, воздуха. Сам он дышал всё так же ровно, -Сладкая.

Я не понимаю, -произнесла женщина, наконец, обретя дар слова, - Я не понимаю ничего из того, что вы говорите. Слышите! Вы! Не понимаю! Ни ! СЛова!

Глухо прозвенело тяжёлое бронзовое лезвие о поверхность обеденного стола, вокруг которого собралась семья. Привязанная к стульям.

Всё ты понимаешь, - ответил Тампест, всё так же, по- английски. Его совершенно не заботило, что они с хозяйкой квартиры, захваченной им с налёта, говорят на разных языках, - Всё. Абсолютно.

Кровь, стекавшая с жёлтого металла, собиралась в черную лужу на лакированном дереве.

Он быстро наклонился поцеловал её в сухую щеку.

Мать вскрикнула - и, дёрнувшись, попыталась высвободить руку, чтобы прижать её к ране. На самом деле, это только казалось поцелуем. Мужчина, своими на диво острыми и сильными зубами прокусил ей кожу до крови -откусив и проглотив кусочек её тела.

Будешь дальше их подначивать - сказал он аккуратно утирая, губы платком и убирая его в карман, - Слетят головы оставшихся. Рты на замок, что вам не понятного, дуры?

Подул странный ветер. Тем более странный, что окна в их квартирке господин офицер закрыл.

Мать впустила господина офицера - потому что… Потому что… Потому что он военный! Не пьяный! И не солдат! От него странно пахло горячей нефтью - как от свежеуложенного асфальта, но он - английский господин!