Туата Дэ
Шрифт:
– Итак, давайте сначала тут всё осмотрим. Потом посмотрим, не осталось ли чего-нибудь снаружи. А потом я вас провожу в Город. И?Баура кивнула.Внутри Приюта ничего нового не было. Убедившись в этом, Вефривета достала со средней полки серванта одну из безымянных склянок красного цвета. Внимательно вглядываясь в содержимое при свете свечи, она открыла её, приподнесла горлышко к носу. Видимо, убедившись в правильности выбора, она её закрыла, потрясла склянку в руке, открыла и выпила залпом. Баура, не понимая что это было, вопросительно глядела на Вефривету.- Против сна, - ответила на её немой вопрос Вефривета.- А против чего ещё есть? – спросила уже вслух Баура.- Против болотной сыпи, против яда, против вопросов…- Надеюсь, последних у вас ещё хватит. – заметила Баура.Вефривета пропустила её слова мимо ушей, прислушиваясь ко внутренним ощущениям от выпитого.- Против сна я и сама пью, - начала рассказывать Баура, найдя что-то общее между собой и Вефриветой. – Часто приходится посещать приёмы,
Баура умолкла и стала куда-то в пространство, целиком погрузившись в грёзы, о сладости которых свидетельствовала её улыбка. Вефривета пригласила её наверх, а после её ухода спустилась вниз. Проверив приютцев, часть из которых никак не могла уснуть, и дав им выпить снотворящей жидкости, она заперла их и вышла из Приюта. Не стоило им это пить, внезапно вспомнила она. Иначе они только дольше у меня задержатся. Но случай этот особый, поэтому и меры будут особые. Хотя скорее этот случай необычный, так как «особый» случай - это ведь часть случая «обычного», просто редкая, особенная. А сегодняшний случай – не обычный.Её размышления прервало неожиданное желание уснуть самой. Резко преодолев эту совершенно идиотскую сиюминутную прихоть, она остановилась под разбитым окном, разглядывая под ним в свете звёзд землю и траву. Ничего, кроме тех же осколков стекла, часть из которых была в крови. Вефривета глянула в направлении взгляда окна. Там были Леса, тёмные и неприступные. Сколько раз она туда ходила и всегда замечала, что Леса не такие уж и тёмные. Однако со стороны Города Леса всегда тёмные, мрачные, прямо как сам Город порой. Поняв, что без свечей она тут больше ничего не найдёт, Вефривета вернулась в Приют и отправилась наверх.Леди Баура восседала на стуле, откинув одну руку и поддерживая другой свою головку, облокотившись на столик с отрывками и черкалками. На мгновенье Вефривета заметила её горящие глаза, смотрящие в никуда. Она уже побродила за Городом и теперь рассказывала на очередном приёме о невиданных никем чудесах.
Эвелина проклинала себя за то, что не прикончила этого идиота на скамейке сразу же. У ведь как чувствовала, глядя на эту усатую морду, что что-то с ней не так. Он ведь следил за ней, а она считала что он спит. Чуть не убил. А что если он продолжил гнаться за ней? И вот Усатая Морда уже подкрадывается сзади, с ножом в руке, всё ближе, и ближе, и бли...Она оглянулась. Видимо, он стоял за стеной. Поджидал снизу. Затаился в тени, подглядывает за ней. Дождётся когда она заснёт, и задушит. Или будет долго разрезать по кусочкам. Или приведёт к этим безумцам, и последним элементом в этой истории будет её тело, покачивающееся в такт ветру, и наклоённая вниз голова.Нет! Но эти жуткие мысли не давали ей уснуть. Возможно, она бы смогла отдаться на волю сновидений, если бы вместо этой мерзкой постели была та самая, пышная и тёплая, которой она была достойна.Оборвав себя на этой мысли, Эвелина взглянула на город. Взгляду было не за что зацепиться. Вглядываясь в пересечение тёмных фигур домов, леса и тёмно-серого неба, Эвелин заметила слабо мерцающие зелёные огоньки. В ответ им у Эвелина столь же слабо сверкнуло несколько воспоминаний.Бежать отсюда, бежать. А что тут делать? Ждать, когда в одну прекрасную ночь она тоже пропадёт без следа? А ведь её даже никто искать не будет. И придётся ей делить чужую судьбу, пав жертвой жаждущих внимания звёзд. Итак – бежать.
Вдруг её передёрнуло. Она уже видела это. Точнее думала. Всегда. Каждую ночь она точно также планирует бежать из города, но после сна напрочь забывает об этом. Если она хочет бежать, то ей придётся оставить сон и выбраться хотя бы из города.Резко вскочив с постели и переодеваясь, Эвелина продолжала смотреть на мигающие вдали зелёные огоньки. Она где-то там, бегает вместе с местными идиотами и прислуживает им около этих огоньков. Или сама вызывает их. Эвелина начала осторожно спускаться. Усатая Морда ждала. Эвелина не обратила внимания. Отряхнувшись после прыжка на травянистые камни, она замерла и прислушалась. Двое? Где-то слева, о чём-то бурчат. Или мурлычат. Скорее курлычат. Бормочут… О чём? О том что одна дурочка сбежала, идя за звёздами, и исчезла без следа. Глупая, глупая дурочка. Осторожно ступая в темноте, избегая света фонарей, Эвелина пристально изучала окна на своём пути. В тёмных окнах она видела глаза, лица и даже Усатую Морду, которая шла следом, играясь с ножом в руке, осторожно выглядывая из-за переулков. Светлые
Глава XLVIII
Моряков, настоящих моряков было мало. Даже необходимых сорока не набиралось. За отведенные сроки с трудом успели найти(вернее, перекупить) только капитана и старшего помощника. Поэтому, наравне с законтрактованными, часть судовых работ были вынуждены выполнять наемники.
Старшинство гиганта-француза, имевшего большой опыт работы в море( Собственно, и загремевшего в немецкую тюрьму с конголезского судна -в Гамбурге), в том числе и на судах подобных “Рианне”, никто не оспаривал. И если раньше Дюпре распоряжался только теми двумястами людьми, что плыли на “Рианне”, вместе с полковником, то, постепенно, дошло до того что и приказы корабельных офицеров стали игнорироваться и экипажем “Рианны”,к Тампесту, Гришему и их офицерам отношения не имевшим.
В море хорошо спится.
Мерный рокот - это сливается в один звук горение нефти внутри работающих котлов, дрожание всего тела корабля от шевеления, вращения огромного сорокаметровых тел гребных валов и шестеренок редукторов.
Спи, усталый от тяжёлого труда, укачиваемый в стальной колыбели тысячами темных и холодных, мокрых ладоней нереид. Нежные руки морских великанш мягко бьют в борта, ласково проходят вдоль киля, нежно приподнимают тысячи тонн транспорта, скользя ,считая темно-синей кожей каждую заклепку.
Спи, как спят на волнах чайки, в последний раз вдохнувшие ночных, напоенных фосгеновым ядом синей луны туманов - сгнивая и растворяясь в в этом холодном, давно остывшем до самых своих мёртвых костей, море.
Дочери моря, потревоженные шипеньем тяжёлой воды, расходящейся перед огромным, осторожно пробирающимся по каналу, навстречу океану металлическим телом, поднимаются из воды по пояс. Они разевают свои рты в крике отчаяния, обнажая скрытые за тонкими губами острые треугольные зубы.
Их лица с чёрными глазами и тревожимыми теплым мясным духом широких ноздрей, похожи на слепые, обтянутые кожей, черепа. Мокрыми ладонями они оглаживают каждую заклепку, каждый сварной шов пахнущего свежей краской и горячей нефтью корпуса, очищая и лаская их.
А потом - грохот автомата и визг пуль, прошивших ночь над их головами и разорвавших холодное рыбье мясо, заставляет зеленоволосых тварей, забывших из-за голода, что есть людей нынче опасно, с плеском и брызгами уйти в чёрную ночную глубину.
Прочь - от этих, надёжно укрытых под чёрным, мокрым от капель конденсата, появляющихся на холодном металле из быстро остывающего душного воздуха - железом.
Ещё одна очередь - и море никогда вам не приснятся кошмары.
Полковник стоял посреди незнакомой ему пуны.
По подобным местам он проходил десятки раз, когда тащил свои пушки через Патагонию к Коайке, через Пуэрто-Монт, Темуко и далее - к Экстермандуре и Афтогасте.
Но сейчас он был совершенно один.
На долю секунды, это обеспокоило Тампеста.
Он оглянулся.
Нет.
Смолкли все разговоры.
Никого рядом с ним не было..
Колонна с грузовиками, тащившими тяжёлые миномёты, лошадьми, отнятыми в энтсансах и японскими джипами с хорошими, американскими пулеметами, установленными на дугах заместо снятых тентов - исчезла.