Туарег
Шрифт:
Разман подошел к бидону, зачерпнул воды небольшим ковшиком, висевшим на цепи сзади автомобиля, прополоскал рот и помыл руки.
– Не расходуй ее попусту… – сказал ему туарег. – Она мне понадобится.
Лейтенант подчинился и повернулся к нему.
– Наверно, ты прав… – согласился он. – Мне следовало бы объяснить тебе, что мы уже не колония и что точно так же, как все изменилось для туарегов с приходом французов, все вновь изменилось сейчас, когда они ушли…
– Если они ушли, это значит, что мы должны вернуться к нашим древним обычаям.
– Нет.
Гасель широко обвел рукой вокруг себя:
– Здесь ничего не изменилось. Пустыня осталась прежней, и сто лет останется такой же… Никто не пришел ко мне и не сказал: «Вот тебе вода, еда или патроны и лекарства, потому что французы ушли. Отныне мы больше не можем уважать твои обычаи, законы и традиции, которые восходят к предкам твоих предков, но взамен дадим тебе другие, получше, и сделаем так, что жизнь в Сахаре станет легче. Настолько легче, что эти обычаи тебе уже не понадобятся…»
Несколько секунд лейтенант размышлял, опустив голову, разглядывая свои ботинки, словно в глубине души чувствовал себя виноватым, и, пожав плечами, согласился:
– Что верно, то верно… Но мы молодая страна, которая лишь недавно обрела независимость, и нам потребуются годы, чтобы все привести в соответствие с новым положением.
– В таком случае, – Гасель неумолимо гнул свою линию, – пока вы не в состоянии этого сделать, было бы лучше уважать то, что уже существует. Глупо разрушать, еще ничего не построив.
Разман не нашелся, что ответить. По правде говоря, он и себе-то самому не смог дать ответа на вопросы, которые лезли ему в голову, когда он в смятении наблюдал разрушение общества, в котором родился.
– Лучше нам оставить эту тему, – сказал он. – Мы так ни к чему не придем… Хочешь есть?
Гасель кивнул в ответ, и лейтенант пошарил в большом деревянном ящике с провизией. Открыл банку мясных консервов, одну на двоих, добавив к этому галеты и сухой козий сыр. А тем временем над горизонтом уже поднималось солнце, нагревая землю и отражаясь в черных скалах Сиди-эль-Мадья, которые все отчетливее вырисовывались вдали.
– Куда едем? – решил прояснить ситуацию лейтенант.
Гасель ткнул в точку справа от себя:
– Колодец находится там. Мы держим путь вон к тому утесу слева.
– Я однажды проезжал там, внизу. На него нельзя подняться.
– Я могу. Горы Хуэйлы такие же, как эти. Пожалуй, еще хуже! Я охочусь там на муфлонов. Однажды подстрелил пятерых. У нас весь год было сушеное мясо, а мои дети спят на их шкурах.
– Гасель, Охотник… – воскликнул лейтенант с легкой улыбкой. – Ты гордишься тем, кто ты есть, и тем, что ты туарег, не так ли?
– Если бы это было не так, я бы изменился. Разве ты не гордишься тем, кто ты есть?
Лейтенант покачал головой.
– Не слишком… – честно признался он. – В данный момент я предпочел бы оказаться на твоей стороне, а не на той, на которой нахожусь. Но ведь так страну не построишь.
– Если страны строятся посредством несправедливости,
Они поехали дальше, и у них вновь спустило колесо, а спустя два часа начал сдавать мотор: он чихнул и окончательно заглох в пяти километрах от той точки, где уходил вверх, совершенно отвесно, высокий утес и где умирал великий эрг Тидикен.
– Все, приехали! – сказал Разман, внимательно разглядывая гладкую, черную и блестящую стену, напоминавшую стену замка циклопов. – Ты что, действительно собираешься по ней вскарабкаться?
Гасель молча кивнул, спрыгнул на землю и начал запихивать в солдатские рюкзаки еду и боеприпасы. Он разрядил оружие, проверил, чтобы в патронниках не осталось ни одного патрона, и, осмотрев винтовки, выбрал лучшую, оставив свою на сиденье:
– Мне ее подарил отец, когда я был мальчишкой, и я другой никогда не пользовался… Но она уже старая, и патроны ее калибра с каждым днем все труднее достать.
– Я сохраню ее как музейный экспонат, – ответил лейтенант. – Прикреплю к ней табличку: «Принадлежала Гаселю Сайяху, бандиту-охотнику».
– Я не бандит.
Лейтенант примирительно улыбнулся:
– Это всего лишь шутка.
– Шутки уместны вечером, у очага, и между друзьями. – Он помолчал. – А сейчас скажу тебе вот что: в другой раз не вздумай меня ловить, потому что если я тебя вновь увижу – убью.
– Если прикажут, мне придется тебя преследовать, – заметил лейтенант.
Туарег, который опорожнил свою старую гербу и прополаскивал ее чистой водой, остановился и недоверчиво покачал головой.
– Как ты можешь жить, делая то, что тебе прикажут? – поинтересовался он. – Как ты можешь чувствовать себя мужчиной и свободным человеком, завися от чьей-то воли? Если тебе говорят: «Преследуй невиновного» – ты преследуешь. Если тебе говорят: «Оставь в покое убийцу, к примеру, капитана» – ты оставляешь. Я этого не понимаю!
– Жизнь не так проста, как это представляется здесь, в пустыне.
– Ну тогда и не приносите эту жизнь в пустыню. Здесь ясно, что хорошо, что плохо, справедливо или несправедливо. – Туарег уже налил в гербу воды и постарался, чтобы солдатские фляжки тоже были полными. Бидон был почти пуст, что не укрылось от внимания лейтенанта.
– Ты что, оставишь меня без воды? – забеспокоился он. – Дай мне хоть одну фляжку.
Гасель был непреклонен.
– Тебе не помешает немного помучиться от жажды, чтобы понять, что я пережил на солончаке, – ответил он. – Неплохо бы научиться переносить жажду в пустыне.
– Но я же не туарег, – возразил лейтенант. – Я не могу вернуться в лагерь пешком. Это далеко, и я не найду дороги. Пожалуйста!
Тот вновь ответил отказом.
– Ты не должен сходить с этого места, – посоветовал он лейтенанту. – Когда я достигну гор, можешь поджечь одеяла и солдатскую форму. Дым увидят и тебя найдут. – Он сделал паузу. – Даешь мне слово, что подождешь, пока я взберусь наверх?