Трюкач
Шрифт:
Настолько в курсе, что сама и могла пихнуть кулачком героя, – решившего, что момент настал – пора грудью защитить несчастных жертв террора, прикрыв их собственной спиной. В спину и пихнула: полетай, голубок!
Если же ОНА никакого отношения к террористом не имеет, то непонятно, кто пихнул? Больше и некому. Астеник-психотерапевт далековато был, астеника надо держать на дистанции, астеник первый кандидат в подозреваемые, в подельники бандитов. Пижон в крапчато-белом пиджаке вроде бы опекал беременную горянку – боковым
И не зацепись ОН за бортовое колесо, тайну сию похоронили бы вместе с НИМ. НО – мы еще поборемся!
Когда Антонина отказалась от роли наотрез и на горизонте замаячила Катя, Ломакин додумался до перевертыша в сценарии. Уж очень не грела его история про доблестного, каскадера, победившего всех и вся да еще и обретшего даму сердца, – в традициях фабрики грез. К тому же Катя всячески демонстрировала свою причастность к Ломакину – и по роли и по жизни. Да, Позднякова – дама сердца. А что?
Ничто! Ведь договорились заранее: никаких поползновений! Катя, отстань! Катя, это мой номер! А твой – через три двери. Ступай отдохни, завтра – съемка! Я сказал: ступай! Ладно. Хорошо. Пусть. Побудь. Но не приставай. Да, я помню, помню. Да, не забыл. Но ты помнишь: мы договаривались заранее… Тебя что, палками выгонять? Нет… не в том смысле. Отстань. Нет, не краснею. Иди к себе. Ладно, Побудь. Нет, ты абсолютно не изменилась за эти годы. Я абсолютно искренне… А вот этого не надо. Не надо, сказал… Ну? И что теперь?!
Слаб человек, слаб.
Стерва есть стерва.
Почему бы и нет? Впервой? Или невкусно?
Отнюдь, отнюдь…
Но чтобы еще и по фильму делать из Поздняковой даму с претензией на рафинированность – биг фиг, как сказали бы англоязычные. Будешь ты, Позднякова перевертышем, предашь в последнюю секунду. Стерва? Вот и стервозничай.
Другое дело – Антонина. Согласись она на роль – и Голливуд устоял бы, как пример для подражания. Счастливый конец – условие номер один. И – поцелуй в диафрагму. А с предателем целоваться – несколько иное кино, библейское. Так что обезопасил себя Ломакин от финального челомкания с Катей. Была бы Антонина – другое дело.
Антонина никак не могла быть предателем. Почему, собственно? И по фильму, и по жизни. Все-таки она – главный бухгалтер «Ауры плюс». Не с ее ли помощью Ломакина В. А., погрузили в… джоппу? И если не с ее помощью, то всяко с ее молчаливого согласия-бездействия. Почему не могла?!
Потому. Потому что! Стерва есть стерва. Антонина есть Антонина! Идеализировать женщину – Ломакин давным-давно вышел из этого возраста. Антонина – человек со своим подвальчиком. Просто если Антонина – в солоненковской шайке, Ломакину не выбраться.
Ч-черт! Накликал. Высосал из пальца «Час червей», а тот материализовался в несколько иной ипостаси, но материализовался – по жизни, не по фильму. Это тебе не кино, Ломакин. Кто блефует, кто – нет.
Блуждай в потемках, Ломакин, помечай крестиками нужные двери нужных людей. Должен быть выход, не может не быть выхода. Пусть единственного – но выхода, Тьфу-тьфу: уход в иной мир – не выход.
Слой – великий и ужасный? Слой способен напустить домушников на квартирку, и те заодно угрохают троицу свидетелей кавказской национальности? Слой способен купить киллера для протыкания гея шилом в, метро? Слой способен нанять кулакастых молодчиков для зубодробительных предупреждений еврея-книжника? Слой способен перекрыть границу с ближним зарубежьем для вразумления упрямо-самостоятельного коллеги-коммерсанта? Слой способен превратить профи-трюкача в болванчика с полумиллиардным долгом? Оно так.
Не знает Ломакин доподлинно, кто у Солоненко ходит в друзьях. Однако о врагах – доподлинно. Есть основания пометить крестиком.
Но самому Ломакину лучше не проявлять истинные чувства к дорогому Евгению Павловичу. Даже соглашаться истово: мудак я, мудак! полный ограш! (A что, не так?!) Даже умоляюще ловить взгляд благодетеля: только вы можете как-то помочь выкрутиться! (А вот это уж не так!) Даже терпеть крошку Цахеса: ах, как я заблуждался, господин Ровинский! Я-то считал вас гадким мальчиком и придурком, а вы, оказывается, консильоре Евгения Павловича, зато придурок – я! может, еще не поздно, может, еще по- дружимся? (Это Тим – дружите с ним!) Терпеть, Ломакин, терпеть!
– Кстати, Евгений Павлович, спросите у господина Ломакина, зачем он с собой на курорт взял этого… из газеты. Что соавтор, понятно. Мы знаем. Но сценарий давно закончен, и нечего было этому… из газеты там делать. Тем более, лишняя огласка по фильму нам нежелательна, пока все не отснято. А теперь вообще неясно, будет ли фильм.
– Да! Витя!… Хорошо – Тим напомнил. Ты все пленки нам подвези, все кассеты. На всякий случай. Проект, как ты понимаешь, пока замораживаем. Но я кое-кому попытаюсь показать хотя бы то, что есть. Обещать не обещаю, но, возможно, кое-кто заинтересуется. Сколько у тебя? Ну хоть, полфильма отснял? Смотреть можно? Отлично! Давай тогда не тяни, прямо сейчас Тим тебя свозит – туда и обратно.
– Попозже. Не сейчас.
– А что? Почему? Время дорого, Витя, учти.
– Знаю. Но не сейчас. Завтра. Надо подобрать, отсортировать, просмотреть.
– Как знаешь. Но не тяни.
Ломакин тянул. Ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра – ни кадра. На кой вам кино, барыги?! Вам оно очень нужно, очень важно?
Слой прикидывался, что не нужно и не важно.
Слой просто исходит из интересов Ломакина. Время дорого, Витя, учти.
Учел, учел. Но вот… опять забыл, не принес.