Трюк

Финли Иден

Вернувшись в каюту после полудня, я нахожу Ноа сидящим на балконе с высоко закинутыми на перила ногами. Выглядит очень неудобно, но эта поза ему идет.

Ноа отпивает из бутылки. Судя по количеству пустой тары на маленьком круглом столике, это уже пятая.

Не первый человек, которого я довел до пьянства. Да, пап?

Отец всегда винил нас, детей, в своем пристрастии к алкоголю. Интересно, он вообще просыхал после моего скандального разоблачения? Мне так хочется позвонить братьям и сестрам,

узнать, как у них дела, и что происходит дома после того, как моя жизнь стала достоянием общественности. Но их номеров у меня больше нет. Родители сделали все возможное, чтобы вычеркнуть меня из семьи. Я в черном списке всех соцсетей, а при попытке дозвониться оператор сообщает, что номер не существует.

— Я чувствую, как ты на меня пялишься. — Ноа заходит в комнату в тот момент, когда я достаю пиво из мини-бара.

— Не рановато для выпивки? — спрашиваю я.

Ноа выгибает темную бровь и прожигает меня сине-зелеными глазами. Мне кажется, синий все же преобладает. Какого хера я вообще думаю о цвете его глаз?

— Кто бы говорил. — Он отпивает еще глоток.

— Похоже, я магнит для несчастий и тяну тебя за собой.

— Не обольщайся. Это, — Ноа поднимает бутылку, — к тебе не имеет никакого отношения.

— Ты достал персонал своими выходками, и они плюнули тебе в еду?

Ноа закатывает глаза.

— Эй, я милейший парень. Ты просто этого не замечаешь.

О, еще как замечаю. Непринужденное отношение, чувство юмора и высокомерное обаяние притягивает всех вокруг, но я здесь не для этого.

— Эм, Дэймон наконец отдал наше расписание. — Я достаю из кармана сложенный лист бумаги и отдаю Ноа.

— Познакомиться поближе, — читает он, а потом его пробирает смех. — Не убив друг друга. Тут придется постараться, да?

— Очень.

— Погоди, на Бермудах нас ждет съемка и интервью для журнала «Out and Proud»?

Я делаю большой глоток из бутылки.

— Угу.

— Снова распсихуешься?

— Не стану врать, есть такая вероятность.

— Каждый раз, чувствуя подступающую панику, знай, что мой рот в шаговой доступности. Здесь сказано, что будет совместное интервью.

В ответ на мой стон Ноа начинает смеяться.

— Ты кайфуешь от моего дискомфорта? — спрашиваю я.

— Тебя так легко смутить. — Ноа просматривает лист дальше. — А потом ты на несколько недель возвращаешься домой перед благотворительным вечером… серьезно? Спортивного ЛГБТ-сообщества? Они реально пытаются заткнуть всем глотки однополыми отношениями?

Я давлюсь пивом.

— Спасибо. Именно это я и хотел сказать.

— Мы должны демонстрировать обычное, нормальное поведение. Может, обсудить с Дэймоном, например, день, когда мы просто пойдем по магазинам? Отношения со мной — это не круглосуточные приемы и модные круизы.

— Разве нет? — спрашиваю я. — Богатый парень с трастовым фондом, без работы…

— У меня есть работа, я просто никогда на нее не хожу. Мне не платят, зачем там появляться?

— Да ты прямо сотрудник года.

— Хочешь, расскажу, что у меня за «работа»? — спрашивает Ноа, выделяя последнее слово воздушными

кавычками. — Я принимаю участие в кампаниях отца. Моя официальная должность — политтехнолог, а, значит, я целый день сижу в душной комнатушке с кучей людишек, которые утверждают, что имеют большой жизненный опыт. Но потом эти умники возвращаются в свои огромные особняки и шикарные жизни, не обращая внимания на бездомных на улицах. Все мои идеи сразу же зарубают, потому что я всего лишь директорский сынок с дипломом политолога и нулевым опытом работы. — Ноа с отчаянием смотрит на меня, и я впервые замечаю его смирение.

— Ты хочешь быть политиком? — спрашиваю я.

— Что-то типа того. — Интонации в его голосе наводят на мысль, что Ноа врет или просто не переживает о том, доберется до Белого дома или нет. — Таков был изначальный план. Но теперь уже нет.

— И все? Больше ничего не скажешь?

— Не все так солнечно и радужно в жизни ребенка с трастовым фондом, — бормочет Ноа.

Я впервые вижу в нем уязвимость, и мне становится не по себе. Я не знаю, как реагировать.

— И все равно, я предпочел бы ее существованию в семье из Теннесси, ютящейся в трейлере и имеющей шестерых детей, которых нужно чем-то кормить.

«Видимо, не подходящая реакция, придурок».

Ноа снова расплывается в высокомерной улыбке.

— Ты из Теннесси? Так вот откуда этот говор в моменты злости.

— Я научилс-с-ся говорить как нормальный образованный человек, — произношу я каждое слово четко, как сделал бы дома.

— Почему? Южный акцент невероятно сексуален. Лучше, чем нью-йоркский. — И да, речь самого Ноа больше напоминает жителей Бронкса, а не Манхэттена.

— Наверное, для меня акцент ассоциируется с деревней, где я вырос.

Ноа прислоняется к раздвижной балконной двери.

— Окей, замечательно. Мы начали ближе узнавать друг друга. Каково в семье с пятью… братьями и сестрами? Или…?

— Два брата и три сестры. Шарлин двадцать один год, Джетро девятнадцать, Дейзи шестнадцать, Фэрн четырнадцать, а Уэйду двенадцать.

Ноа присвистывает.

— Твои родители не слышали о контрацепции?

Я не могу сдержать смех.

— Ты всегда говоришь первое, что приходит на ум?

— Ну, да. Прости.

— Не извиняйся. Ты прав. Мама и папа должны были остановиться на мне. Знаешь, есть люди, которым противопоказано заводить детей. Мои родители точно в этом списке. Может и не на первом месте. Они не совсем монстры — не били нас, одевали и кормили, просто их… никогда не было рядом. Футбол — единственная наша общая с отцом тема.

— Они знали, что ты гей до скандала?

Не знаю, как правильней на это ответить.

— В старших классах был один парень, с которым мы часто дурачились. И думали, что осторожны, но сейчас, оглядываясь назад, я полагаю, мама с папой знали все с самого начала. Перед отъездом в колледж мне недвусмысленно намекнули не возвращаться. Никогда. В Олмстеде у меня была полная стипендия, летняя подработка для оплаты жилья, и на каникулы я домой не ездил. А на втором курсе меня приняли в команду.