Трясина
Шрифт:
Букрей и Дарвидошка двинулись вперед. За ними на некотором расстоянии следовали дед Талаш и два партизана. Букрей выбрал место в темном закоулке двора, около какого-то строения остановился и вынул наган из кобуры. Дарвидошка направился к конюшне, где раньше стоял часовой. Там его не оказалось. Часовой подошел ближе к дому, в котором ярко светились окна, задернутые легкими занавесками. Сквозь стекла виден был красивый темноволосый офицер, сидевший у рояля и перебиравший пальцами клавиши. Звуки музыки еле доносились во двор. Неподалеку от рояля стояла стройная блондинка, не сводившая глаз с офицера.
Часовой не отрываясь глядел на освещенные
— Молодицу привел! — сказал Дарвидошка шепотом.
Часовой вздрогнул и оглянулся.
— Где она? — спросил он взволнованно.
— Возле гумна ждет, стесняется сама идти…
— Молодая?
— Ну да. Огонь баба!
Часовой заерзал на месте. Потом быстро пошел вслед за Дарвидошкой, напевая, чтобы скрыть свое волнение, игривую песенку:
Умер Мацек, умер, Лежит на лавке. Кабы сыграть ему — Вскочил бы снова…«Поглядим, как ты вскочишь!» — думал паренек про незадачливого кавалера.
Букрей еще плотнее прижался к стене. Дарвидошка немного отстал, а легионер храбро двинулся к «молодице».
— Не пугайся, душенька!
Прислонив к стене винтовку, легионер обнял «молодицу». В мгновение ока Букрей словно железными обручами зажал легионера и швырнул его на снег.
— Молчи, гад, тут тебе могила!
Густой бас Букрея вмиг рассеял романтическое настроение легионера. Он только прошептал:
— Пан бог с нами!
— Не пан бог, а взводный Букрей!
Легионера отвели под липы. Красноармейцы и партизаны бросились во двор, окружили дом и дворовый флигель, где выпивали легионеры, поставившие винтовки в углу возле порога.
Одновременно и в дом, и во флигель ворвались красноармейцы и партизаны.
— Ни с места! — загремел Букрей, войдя в дом.
— Руки вверх! — крикнул дед Талаш во флигеле, и партизаны направили штыки на легионеров.
Те покорно подняли руки.
В доме упала в обморок блондинка. Умолк рояль. Офицер застыл на месте. Зазвенели сброшенные на пол тарелки. В немом ужасе глядели шляхтичи на дула револьверов и стальную щетину красноармейских штыков.
— Пропали! — произнес побелевшими губами офицер, игравший на рояле.
15
В ту же ночь девять пленных легионеров были усажены в экипажи, в которых шляхтичи съехались на банкет, чтобы Чествовать своих вояк. Под конвоем красноармейцев, оседлавших взятых у панов коней, пленников отправили в Высокую Рудню. Дарвидошка и один из партизан правили лошадьми. Дарвидошке это занятие нравилось, тем более что он сидел на козлах экипажа, где поместили легионера, столь неудачно пытавшегося ухаживать за «молодицей». С затаенной ненавистью поглядывал легионер на своего «свата», а тот, усмехаясь, погонял коней во всю прыть.
Обильная закуска, которую шляхтичи заготовили для такого торжественного случая, тоже досталась красноармейцам и партизанам. Захватив остатки пиршества, они вернулись в лес. Оставаться здесь на отдых Букрей считал небезопасным. В Виркутье оставили охрану, которой было приказано в течение определенного времени никого не выпускать. Гости сидели, как мыши, забившись в угол.
Дед
Сюда и повел он красноармейцев и партизан. Сюда же должны были прийти Куприянчик и красноармейцы, после того как, сняв охрану, уйдут из поместья. Куприянчик был оставлен в качестве проводника, чтобы показать красноармейцам дорогу к шалашам смолокуров.
Этих шалашей было всего три. Они находились в лесной глуши, куда редко заглядывал людской глаз. Около них густо разросся молодой кустистый ельник. Четыре столба по углам, четыре жерди, прилаженные к столбам, и целая сеть прутьев, прибитых к жердям деревянными гвоздями, тщательно и густо оплетенных еловыми ветками, — таковы были шалаши смолокуров.
Стояли они тут с давнего времени. Хвоя уже высохла и осыпалась, устлав землю плотным покровом.
Партизаны расчистили снег, приготовили место для стоянки. Красноармейцы нанесли хвороста и развели костер. Приветливо загудело пламя, и золотые блики разбежались по бугристым стволам, по зеленым курчавым елям, по лицам и шинелям красноармейцев и партизан. Покой и запустение лесной чащи были нарушены приходом этих суровых людей, нашедших себе здесь приют. Как муравьи, суетились они. Кто таскал хворост, кто стоял у костра с блаженным выражением лица нагрелся, подставляя по очереди к огню то один бок, то другой, кто искал в шалашах укромное местечко для отдыха, а кто прилаживал у костра принесенные бревна, намереваясь смастерить нечто вроде лавки или полатей, чтобы удобнее устроиться на ночлег.
Расположившись, где кому довелось, щурясь от едкого дыма и вытирая слезы загрубевшими ладонями, красноармейцы и партизаны вспоминали события этой ночи. Больше всего говорили об удаче Букрея в роли «молодицы». Букрей с добродушной улыбкой слушал эти разговоры, поворачивая свое мужественное лицо с жесткими усами то к одному, то к другому, изредка вставляя острое словцо, вызывавшее общий смех. В эту ночь Букрея шутя окрестили «красноармейской молодицей».
— Только не рассказывайте в полку, а то меня все так звать начнут.
Его предупреждение также было встречено дружным смехом. И трудно было удержаться от улыбки, глядя на него. Он сидел на бревне, накинув поверх шинели широченную панскую шубу с огромным воротником.
По поводу этой шубы Букрей произнес целую речь. Он категорически осуждал все виды «реквизиции» на войне, особенно у населения. Но дозволяется взять у врага то, что крайне необходимо в походной жизни.
Живописную картину представляло это пристанище бойцов в лесной глуши. Угрожающе зияли темные входы шалашей, точно пасти невиданных чудовищ. Бойцы лежали в самых прихотливых позах у костра и в шалашах. Они укрылись чем попало, чтобы легче было провести ночь на морозе. В ход пошли и солома, и рогожи — все, что хоть немного защищало от холода.
Дед Талаш не принимал участия в этой веселой, дружеской беседе у костра. Его голову заполняли тревожные, неотвязные мысли о завтрашнем вечере, о встрече с Мартыном Рылем и обо всем, что было связано С походом. И снова терзало воспоминание о Панасё.
Дед сидел на куче валежника, прикрытого свежими еловыми ветками. Немного спустя он прилег, чтобы людям не бросалось в глаза его озабоченное лицо. Пламя костра пригревало деда, он укрылся волчьей шкурой и вскоре уснул, а мысли, одолевавшие его, освобожденные от контроля сознания, сплелись в причудливое сновидение.