Трус
Шрифт:
– В положении, к которому пришли дела, месье, - сказала она с лёгким вздохом, - мнения, всё равно чьи, мало что значат.
Он собирался запротестовать, когда вдруг возник Лафосс и предложил девушке руку.
– Ваше пророчество было верным, месье де Бретёйль, - сказал он, поворачиваясь к Арману и говоря с особенной учтивостью, - мы никогда не будем иметь удовольствия скрестить клинки в этом мире.
Арман отпрянул на шаг и схватился рукой за сердце. Действительность, забытая на мгновение, снова безжалостно встала перед ним. Он побледнел,
– Mon Dieu (Боже мой - франц.), - воскликнул он, - меня вызвали?!
Лафосс расхохотался.
– Нет, месье, - ответил он.
– Всего лишь меня!
Затем он повернулся к девушке.
– Прощайте, мадемуазель д'Эно, - прошепелявил он, - меня страшит не смерть, а лишь расставание с вами.
Он нагнулся, чтобы поцеловать ей руку, чтобы отдать ей последний поклон; затем, весело махая рукой своим многочисленным друзьям, он, которого захватили дрожащим в бельевой корзине, беззаботно пустился в своё последнее путешествие. Так много сделала для него сила примера.
Арман стоял ошеломлённый и посрамлённый контрастом меж выдержкой Лафосса и его собственной. Он, ещё не слыша своего имени, дрожал и хворал; Лафосс услышал своё - и засмеялся.
Когда Арман наконец поднял голову, Элен уже больше не было рядом с ним. Он поискал глазами среди толпы и вскоре увидел её беседующей с его кузеном Станисласом де Бретёйлем. Их головы сблизились, и взгляд Армана, побуждаемый ревностью, обнаружил в глазах кузена выражение, которое не вызывало сомнений.
Любовь! Ревность! Поистине странные заботы для людей, которые ждали своей очереди, чтобы заглянуть через маленькое оконце гильотины в другой мир.
И бедный Арман, хотя и был полон страха перед смертью, нашёл той ночью время, лёжа на своей подстилке из несвежей соломы, чтобы постонать, потому что его не любила женщина.
Элен д'Эно и он знали друг друга с детства. Она была кумиром его мальчишеского сердца с тех счастливых дней, когда они вместе играли в прятки в лесах Фонтенбло. Но рядом всегда был его кузен. Старше на два года, крепче телом, миловиднее лицом и бойчее языком, Станислас де Бретёйль всечасно мешал ему и лёгкой рукой срывал лавры, ради которых тщетно старался Арман.
Случай забросил Армана и Элен в тюрьму Люксембургского дворца, и всё же даже туда случай - или вернее, мы бы сказали, рок - также забросил и Станисласа.
Он растерянно задался вопросом, любит ли она Станисласа. По крайней мере, сказал он себе с горечью, она не презирает его как труса. Во всём этом бесшабашном, презирающем смерть скопище не было спокойнее и отважнее стоика, чем Станислас де Бретёйль. И однако Арман всё-таки ещё задавался вопросом, любила ли она его или это просто старая дружба так тесно связывала их.
Но на следующий день, когда он сидел размышляя в своём тёмном углу, в то время как его товарищи по заключению были заняты своей отчаянной потехой, сомнения внезапно рассеялись.
Станислас
– Здесь лучше, Станислас, - тихо сказала она, опираясь рукой на подоконник.
– Mon Dieu (Боже мой - франц.), как это близко.
Станислас беспечно рассмеялся.
– Cмелее, ma mie (моя дорогая - франц.), это ненадолго! На том свете нам предоставят воздух почище.
Она вздохнула и прислонилась своей светловолосой головой к решётке. Несколько мгновений они молчали.
– Станислас, - немного погодя прошептала она, - у тебя совсем нет надежды?
– Надежды?
– повторил он печально.
– Какая может быть надежда?
– Разве тебе никогда не приходило в голову, что Небеса вмешаются? Что террор и кровопролитие будут остановлены и что эта несчастная страна очнётся от своего безумия и взмолится о справедливости и правосудии?
Станислас де Бретёйль устало провёл рукой по лбу.
– Это произойдёт когда-нибудь, без сомнения, - ответил он.
– Когда-нибудь, когда их затошнит от бойни, но, я боюсь, недостаточно скоро для нас.
– Кто может сказать?
– воскликнула она, обращая к нему свои прекрасные глаза, полные любви.
– Кто может сказать, когда это может произойти? Возможно, завтра или через день.
Он грустно улыбнулся.
– Завтра или через день я могу умереть, любовь моя, - ответил он.
Но смерть оказалась не так близка, как он ожидал. Проходили дни и слагались в недели. Прибывали новые заключённые, а старые отправлялись прокатиться на позорной повозке, сопутствуемые глумлением и улюлюканьем пьяной от крови черни. Однако Станислас де Бретёйль и Элен д'Эно задержались в тюрьме Люксембургского дворца, как и бедный Арман, который становился с каждым днём все бледнее и тоньше.
Конвент, казалось, позабыл об этих трёх.
Июль подходил к концу, а узники всё ещё коротали томительные часы за своими мрачными комедиями и устраивали свои шутейные гильотинирования, пока наконец не наступил день, когда даже самым смелым еле-еле хватало мужества для шуток.
До них дошли странные слухи о новых проявлениях безумия в безумном Париже. Слышались странные крики. Постоянная маршировка и рокот барабанов удивляли их, и в души всех и каждого закралось ужасное воспоминание о сентябре. Было ли это такой же резнёй заключённых? Те, кто лишь вчера издевался над смертью, сегодня трепетали перед неизвестностью.
Позднее в тот же день распространился ещё один слух, который заставил сердца некоторых забиться сильнее от надежды. Слух, что чернь обратилась против своего главаря, что Робеспьер приговорён.