Трупоукладчик
Шрифт:
Затем я и Рита засобирались уходить. Одновременно. Такое порой случается между мальчиком и девочкой. И что интересно: нам оказалось по пути. А путь у нас, известно, один: через тернии к стеариновым звездам.
Получив за хорошее поведение по корзинке пирогов, гости в нашем лице покинули гостеприимный дом.
На улице по-прежнему шалила весна. От дурманно-пряного воздуха буквально каждая щепка лезла на щепку. В смысле, в ручьях и заводях. Птичьи любовные скандалы в дырявых сетках ветвей звучали, будто симфонические оркестры под управлением
Было хорошо, однако у меня возникли проблемы: от воды и пирогов с котятами мутило, и я не представлял, о чем говорить с молоденькой спутницей, рядом с которой я чувствовал себя инвалидом первой мировой после химической атаки. Тем более я дал зарок после того, как меня малость присыпало гексогеном в городке Тоцке, что с девушками не завязываю никаких отношений. Почему? (Как говорится, химия-химия — известно, что синее.) Шутка. Если серьезно, не хочется обижать ту, кто тебе понравился.
— Неправда ли, хорошая погода? — брызнул я. О, Господи! Типун тебе, Алекс, на язык.
— Да уж, — сочувственно улыбнулась Маргарита. — Я люблю весну. Особенно месяц май.
— Май?
— Ага. — И спросила с иронией: — Желаете стих? Белый?
— Желаю.
— «То ль я под деревом душистым стою, осыпана лепестками, то ль в канцелярии Небесной встряхнул ангел-хранитель дырокол…»
— Ангел-хранитель, — хмыкнул я. — Твои стихи, Марго?
— Не понравились?
— Я этого не говорил.
— Моей подруги, а что? — наступала.
— Хорошо. Ничего не имею против твоей подруги и её стихов. Белых, осторожно проговорил, боясь, что меня укусят за локоть. — И прошу: давай на «ты», пожалуйста.
— А вы, ты… сочинял? — горячилась девушка. Наверное, ей было обидно за подругу. В собственном лице.
— Сочинял, — отшутился я. — В возрасте десяти лет. Потом бросил.
— Ну и например? — на девочку явно действовала весна: румянец алел на юнкоровских щеках, темные зрачки расширились, как у тухляка — человек, не умеющий употреблять наркотики.
Я пожал плечами и, изобразив поэта-глашатая, пробасил:
— «Мас хиляю — зырю кент, а за ним петляет мент. Сбоку два, — кричу. Кирюха! Бог послал, валит рябуха. Завалились в шарабан и рванулись мы на бан. Ночь фартовая была, отвалили два угла…» Ну и так далее.
— Класс! — изумилась девушка. — Это по какой фене? Уркаганской?
— Научно-популярная феня, — не согласился я. Что было недалеко от истины. — Желаете перевод?
— Желаю.
— На общедоступном языке это звучит примерно так: «Я гуляю, вижу друга, за которым следит милиционер. Подаю ему сигнал об опасности, но тут подъезжает такси, на котором мы едем на вокзал. Ночь удачная была, украли два чемодана…». И так далее.
— Нет, это не звучит, — засмеялась Рита, хлопая в ладоши. — Мало экспрессии. «Мас хиляю — зырю кент…» Вот это звучит! Музыка. Но
— Ее, её арго, — не сдавался я.
Тогда Маргарита прочитала мне лекцию о том, что в России с восемнадцатого века существовали особые жаргоны: тарабарский; офеней торговцев в разнос (коробейников); экзотические жаргоны чумаков, нищих, конокрадов, контюжников, проституток; и вообще жаргон присущ многим профессиям: морякам, водителям, военным, врачам, инженерам, художникам, актерам и проч. Я уже хотел признаться, в каком НИИ изучал блатную музыку, да лекция и наш спор закончились. Мы подошли к старенькому зданию университета.
В садике на гранитном постаменте восседал Михайло Ломоносов, всматривающийся в невидимую и загадочную глубину Российской земли. Под памятником чирикал студенческий люд. Наше появление с корзинками в руках у ограды не осталось без внимания. Рита пользовалась очевидным успехом у полуобморочных недорослей, согбенных под грузом учебного процесса, голода и трынь-травы, то бишь слабеньких наркотиков.
— Ау, Ритуля! Маргоша! Ур-р-ра! Пирожки! Сел на пенек — и съел пирожок! Адамов, не шали, пирожки уйдут. Риточка, мы с тобой! И пирожками!
Я почувствовал себя лишним на празднике молодой жизни. Да ещё с этой холерной корзинкой: с ней я, должно, походил на областного грибника.
Я передал корзинку девушке:
— Голодному коллективу. Кстати, какая учеба в праздник? Или это посиделки с умным человеком? — кивнул на памятник.
— О, у нас конференция! — горячо воскликнула Рита.
— Что у вас?
— Встреча! С самой скандальной журналисткой в мире…
— И кто же это такая?
— Лариса Б. Борс! Класс! Во! Вы газеты читаете?
М-да. Кажется, сегодня меня лю этом уже спрашивали. Ну, не читаю я газеты. Не читаю. Значит что — не гражданин своего отечества?
— Странно, её все знают, — проговорила девушка.
— Кроме меня, — развел руками.
— А пойдем на конференцию, — радостно предложила Маргарита. — Будет интересно.
Право, мне хотелось продолжить знакомство с той, которая понравилась, да, во-первых, вовсю чавкали промокшие шузы, то есть башмаки, а во-вторых, в качестве кого я буду выступать среди молоденького табуна? В качестве заезженного мерина? Нет, только не это. Домой-домой, к родному овсу.
— Как-нибудь в другой раз, — пообещал я, понимая, что этот день нельзя будет вернуть никогда. Этот день. Никогда.
Рита хотела переубедить меня: я ещё нужен обществу, но нам помешали голодные вопли со стороны «Михайла Ломоносова».
Мы поспешно и невнятно попрощались. До лучших, сытых времен. И я отправился в стойло. Менять обувь. И образ жизни.
Через несколько дней я обустраивал родное деревенское поместье в Коровино. Отощавший пес Педро, любитель местных сучек Хуанит, встретил меня враждебно, как народ эпохи реформ. Но был подкуплен тушенкой. Я имею в виду собаку, конечно.