Трупоукладчик
Шрифт:
— Ничего, Алекс. Вылечим. Огнем и железом. Всему свое время.
— Ну-ну, — не поверил я. — Так уже лечили огнем и мечом. Толку-то?
— Ничего-ничего. Всему свое время, — повторил генерал Матешко. И добавил: — Спасибо за службу.
— Пожалуйста, — буркнул я.
Всему свое время. Формулировочка удобная. Светлых времен можно ждать до скончания века. Этих самых сук, гнид, курв и ублюдков.
И я бы согласился ждать естественной кончины всей этой нечисти. Да вот беда — размножается она скоро, плодя себе подобных. Гнида порождает гниду, но ещё более
— Ну, ты чего, брат, нос повесил? — хлопнул меня по плечу Матешко. Еще покуролесим. Обещаю.
— Покуролесим? — с сомнением хмыкнул я.
Мы помолчали. Кружили поля, весенняя изумрудная дымка висела над ними.
— Ну ты, Саня, того… Не очень, — сказал генерал. — Мутные времена, да, но и веселые. Никакого застоя в чреслах и членах, — и заговорщически подмигнул.
— В чем дело? — насторожился я. — Новые дела какие?
— Дел по горло, — ответил генерал. — Но прежде — отдых! И этот запах смой.
— Какой запах?
— Трупный.
— Я работал, товарищи, — обиделся я, — там где нет бидэ.
— Ничего-ничего, в баньку сходишь.
— В баньку? А что Емельич закончил строительство?
— Заканчивает ударными темпами. По нашей просьбе, — ухмыльнулся Матешко. — Видишь, как мы о тебе беспокоимся.
— Вижу уж.
Меж тем мы подъезжали к аэропорту. Напряженный самолетный гул снова манил в небесную глубину. Нет, на сей раз вылет для меня откладывался. Меня ждала автостарушка, заржавевшая вконец на стоянке. И полет на ней к родным стожкам.
Обсудив ещё некоторые несущественные вопросы, мы стали прощаться. Я напомнил о Кото. Дня через три его можно будет эвакуировать из любвеобильных объятий железнодорожной девы. Мне пообещали, что операция пройдет тактично и аккуратно. Женщины — наше богатство, как лес, газ, нефть, золото и алмазы. Их надо беречь, женщин.
Тут Панин вспомнил, что про меня спрашивала Маргарита (через Ладу), я её интересую как объект журналистского расследования.
— И все? Только как объект? — опечалился я.
— И как самец. Быть может, — заулыбался мой товарищ.
— Подлец, — тукнул его по шее. И предупредил, что Лада для меня как сестренка. Младшенькая. И если он будет её обижать…
— Ага, — вздохнул Панин. — Их, пожалуй, обидишь. Языки у них как ножи…
— Но без них тоже нельзя, — заметил генерал Матешко, муж и любовник. В смысле, без дам нельзя. Как, впрочем, и без ножей.
С этими философскими утверждениями трудно было спорить; никто и не спорил. Мы обнялись — и разъехались. Кто в центр все распадающейся империи, а кто на её окраину, в дорогой, прошу прощения за высокий слог, сердцу уголок. В смородинскую глухомань, где тишь, да гладь, да Божья благодать.
Я ошибся. Божья благодать не оставила мою малую родину, а вот что касается тишины…
Ба! Банька, крепенькая и ладненькая, уже мостилась на огороде, точно стояла здесь испокон века. Вокруг неё суетилась бригада молодцов из четырех человек, возглавляемая бригадиром Емельичем. Молодцы были мне знакомы по конфликту в местном ГУМе, когда они летали по прилавку, полкам и бочкам с сельдью. Тихоокеанской. Заметив меня, дед Емеля несказанно обрадовался:
— Во! Хозяин возвернулся! Александрыч, принимай работу во всем объеме! — искренне радовался старик. — Красоту-лепоту наводим последнюю, ей-ей! С легким паром да молодым жаром! Ваш пот — наши старанья!
— А что за хлопцы? — с трудом прервал я медоточивого дедка.
— Так это… Родя мой… Внучек, из старших. И его други. А чего, Александр?
— Добре работают?
— Как кони.
— Как кони, — задумчиво повторил я.
— Не-не, ты глядь, какая красуля. Цаца!
Я признался: да, красуля, мне нравится. Молодая бригада обстукивала цацу, не обращая внимания на меня, мол, видимся, господин хороший, в первый, случайный раз.
Я, решив, что честный труд покрывает все остальные грехи, тоже сделал вид, что встреча наша самая первая.
Потом я отвлекся — Педро от радости озверел и требовал себе внимания. Я накормил его тушенкой — и он утих в сарае, как сельдь в бочке.
Затем прекратился тук топора и наступила долгожданная и вечная тишина. Вместе с Божьей благодатью. Родя был призван ко мне и получил на всю бригаду обещанные «попугайчики», в смысле деньги. За благородный труд. И честный, повторюсь.
Когда мы с Емельичем остались одни, то принялись неспешно готовиться к первому, пробному запуску на полки. Это была целая наука. Космические челноки запускаются куда проще.
Банька пыхтела, прогорая березовыми поленцами. Дедок вязал березовые венички, бубнил:
А мы дым гоним,Жарку печку топим,Молодого поздравляем,Счастливо жить желаем!..— Ты чего, дед Емеля?
— Так надо, сынок. Это присказка, а сказка впереди. — Проверил боеготовность веничков. — Ну-с, такого богатыря помыть — что гору с места сдвинуть, ей-ей! Готов, солдат!
— Готов!
— А портки? Сымай-сымай! Тут девок нема. Хотя с девками оно заковыристее, еть' в Бога-душу-мать!
— Готов, Емельич!
— И я увсегда готов! Ну-с! Поздравляю вас с горячим полком, с березовым веничком, с добрым здоровьицем! — И с этими благословляющими словами мы нырнули в парилку.
Мать моя жизнь! Душа моя, взвизгнув от пара-дара и удовольствия, воспарила вверх, бросив на время бренное тело, которое пласталось на горячей полке. И тело мое, нещадно стегаемое душистым, ядреным, березовым веничком, было счастливо и бессмертно.
2. ПЯТАЯ КОЛОННА (ПЕДЕРАСТИЧЕСКАЯ)