Труп-невидимка
Шрифт:
Я позвонила Запердолину. Он был не в зоне. Тогда я позвонила мажордому.
– Не могу говорить! – простонал мажордом. – Я ее за ногу держу!
Раздался трагический рев.
– Кого за ногу?
– Бегемота! Афоне с Гошей помогаю! Разродиться не может!
Тогда я позвонила свекру в надежде, что его не приставили держать четвертую ногу бегемота.
– Внемлю те, чадо, – прозвучал знакомый голос.
– Выручай, батюшко! Обзвони частные больницы… – тут я вспомнила, что помещена сюда под чужим именем. – Дозвонись,
– Что привезти?
– Белильца и румянца! И одежку надобную! И тварь Афродиту! Скажи – Яшутка без любимой животинки тоскует, горьки слезы льет!
Я была уверена, что за деньги тут позволят держать в палате не только варана Афродиту, но и красавицу Дусеньку. Блин, она же до сих пор плещется в бассейне у Расторгуевых!
– Не могу, – горестно отвечал свекор. – Постный день ныне!
Пока я хлопала глазами, пытаясь увязать поиски клиники с постным днем, он отключился.
Тогда я набрала номер старшей свекрови.
– Так это он тебя, детка, знаешь куда отвез? – догадалась Авдотья Гавриловна. – Это, наверно, та клиника, куда Нинелька худеть ложилась! Тоже наружу не выпускали, пока Альфонс за ней с милицией не приехал! Им же выгодно лишние дни продержать!
– Так вот откуда Запердолин это заведение знает! – сообразила я. – Альфонс Альфонсович, наверно, именно с ним сюда и ездил! Авдотья Гавриловна, миленькая, я вас кругосветку оплачу, матросиков на яхту по конкурсу отбирать будем! Только заберите меня отсюда! Мне срочно на телевидение надо!
– У меня процедура, – сообщила старшая свекровь. – Я тут в ванне лежу, вся в грязи по уши. Но я позвоню этому педерасту Севке и продиктую ему адрес.
Вот так и получилось, что за мной прибыла розово-голубая компания. И, надо сказать, это был лучший вариант. Потому что оба близнеца вместе взятые не способны устроить такой мордобой, как одна (или один?) Юлик.
Правда, ситуацию несколько осложнил Данияр-бей.
Я объяснила по телефону, что нахожусь не в своей палате, и выставила в окне опознавательный знак – похищенную в холле пальму. Когда Севка и Юлик ворвались в палату Данияр-бея, восточный мужчина ничего не понял – то есть, он понимал по-русски, но только очень медленно и внятно, а я, общаясь по телефону, как раз очень тороплюсь и проглатываю половину слов. Поэтому, увидев группу захвата, он почему-то решил, что это победившая демократия его родного султаната явилась его убивать.
Данияр-бей воздвигся во весь рост, облаченный в великолепный халат, и прорычал что-то невразумительное, но очень грозное. И вооружился стояком от капельницы. Когда он замолк, воцарилась тишина. И в этой тишине вдруг прозвучал восхищенный голос Бусика:
– Ой, какой проти-и-ивный!
После чего группе захвата пришлось прихватить с собой и Данияр-бея – Бусик вцепился в него и не отпускал, а восточный
Юлик, идя в авангарде, прокладывала дорогу, за ней шел, обнимая меня за плечи, Севка, за Севкой – Масик с неизвестно чьим пистолетом, а уж за Масиком – Данияр-бей со стояком от капельницы и Бусиком на плече.
Таким образом мы прорвались сквозь кордон санитаров и медбратьев и выскочили на свежий воздух.
– Интересная клиника, – заметил Севка. – Вот только почему пациенты не выскочили на шум?
Я вспомнила, как бродила по пустынным коридорам.
– Вот потому и не выскочили, что их сюда не заманишь! Только такой лопух, как Запердолин, мог привезти меня в эту идиотскую клинику!
Хорошо, что у Севки хватило ума взять джип свекра. Мы все там поместились. Первым делом милый Бусик наскоро сделал мне качественный макияж, телевидение все-таки, а у него в барсетке имелась комсетика таких фирм, что мне и не снилась. И мы помчались на телевидение, по дороге прихватив десять блоков моих любимых сигарет «Голуаз».
Понятное дело, мы опоздали. Да, была кассета с компроматом, но съемочная группа просмотрела ее без нас, завизжала от восторга и умчалась ломать дверь тещиной квартиры.
Мы понеслись следом. Конечно, я не сразу вспомнила, на какой улице открыла багажник, чтобы положить сигареты, и увидела оскаленную пасть, толстые белые клыки, а потом каким-то краем подсознания уловила, что это чудовище покрыто крупной зеленой чешуей, толстой и совершенно непробиваемой. Оно должно было зарычать, или завизжать, или поразить меня инфразвуком, но оно лишь плотоядно смотрело, и тут длинный лиловый язык, свисающий из пасти, качнулся и обвел ее края точным злобным движением…
Ой, это я, кажется, уже писала…
Наконец мы отыскали нужное место. Милиция оцепила его, там орудивали целых три съемочный группы, и около тысячи человек наблюдали за съемкой. Мы не смогли пробиться, но Севка подсадил меня, и я залезла на крышу того самого киоска, где покупала десять блоков своих любимых сигарет «Голуаз».
Первыми из подъезда, пятясь, вышли операторы. Потом – мужики с отбойными молотками. Я представила, как они расковыряли стенку, и ужаснулась. А уж затем Иветка вывела тещу Раймондюкаса. Тут же, на улице, и началось интервью.
– Я, Изабелла Пафнутьевна Содомская, обвиняю моего зятя, Михаила Раймондюкаса… – долетел до меня зычный голос.
Но это отнюдь не была старушка, тем более – сумасшедшая старушка! Это была женщина в расцвете сил и в великолепном костюме! Женщина в шляпке и в сиянии прекрасного макияжа! Женщина с прической! Она явно подготовилась к телесъемке. Она хотела стать украшением передачи не в меньшей мере, чем кадры, где работяги рушат стенку!
Стоп!
Ведь украшением передачи должна была стать я! Яша Квасильева!