Трудности взаимопонимания
Шрифт:
Наши намерения для нас гораздо яснее наших действий,
и это ведёт к большим недоразумениям в общении с другими людьми,
ведь для них наши действия гораздо яснее наших намерений.
Эрнст Ф. Шумахер
Холодно. Сыро.
Зарывшись поглубже в ворох грязных одеял, высунув только нос, я дрожу, мечтая о том, чтобы меня обняли теплые мамины руки. С тех пор как город обесточили пришельцы, нет возможности согреться с помощью батареи и приготовить на плитке еду. Я не могу даже разжечь костер, потому что на сигнал дыма прилетят Они. Люди, как крысы, теперь прячутся по подвалам:
Темно. И оглушающая тишина вокруг. Раньше ночами были слышны крики: люди выбирались из укрытий, чтобы найти еду, и попадали в распыляющий их на атомы свет с кораблей. Я перестала ходить по ночам, выбрав более безопасный день.
Вот уже две недели я не встречала ни одного живого человека: только тишина и развалины кругом.
Все произошло быстро. Думаю, человечество не так представляло свой конец - надеялось, что хотя бы поборется.
Впервые пришельцы появились месяца два назад: их огромные тарелки нависли над крупными и маленькими городами. Выбрав площади, спустили трапы. Я смотрела прямые трансляции круглыми глазами: бесформенные неповоротливые твари спустились к людям и начали вещать противными скрипучими голосами. Их отвратительный крик раздавался на мили вокруг. Хотелось пригнуться и закрыть уши руками.
– Ууууууррррррррриаааааа! Ууууууррррррррриаааааа.
Как будто трубит слон, усиленный в тысячу раз.
Кто-то доверчиво решил, что так Они общаются, но даже простому обывателю было ясно: это предупреждение или даже угроза.
Первая группа ученых, языковедов и военных, вошедшая внутрь корабля для “установления контакта”, не вернулась. После чего пришельцев было решено атаковать.
Все оказалось напрасно: едва прозвучал первый выстрел, и вся техника земли перестала работать. Электричество вырубилось, часы повсеместно встали, и даже затворы старого автоматического оружия отказывались посылать пулю во врага. Человечество было обречено.
Корабли летали над городами и планомерно уничтожали население. Первую неделю невозможно было спать от тонкого гула двигателей тарелок над головой, ищущих новые жертвы, и предсмертных криков, смешанных со “слоновьим” общением.
Потом криков стало меньше. А затем, когда в одну из ночей мой отец ушел за продуктами и не вернулся, наступила убийственная тишина.
От мысли, что я осталась совершенно одна, я сходила с ума. Но инстинкт выживания - сильная штука.
Дрожу. Осенние ночи в Форксе неприятно холодные. Прежде я не задумывалась, как далеко на север забрался человек, выживая в неподходящих для него условиях. Теперь, когда обогревателей больше нет, становится ясно, как мы слабы физически и как сильно зависим от технологических достижений человечества.
Мне придется выйти сегодня: голод скручивает желудок, толкая на безрассудство. Все запасы крупы я уже съела: давясь твердыми крупинами, вымоченными в дождевой воде. Потому что водопровод тоже давно не работает.
Мне нужно добраться до супермаркета, и я придумала, как. Беру старую волчью шкуру, висящую на стене - Чарли был полицейским, рыбаком и охотником. Всовываю руки и ноги в “лапы”, накидываю голову волка как капюшон и встаю на четвереньки. Неудобно.
Есть ли смысл в том, что я делаю? Только лишь продлеваю свои мучения. Очевидно, что долго мне все равно не выжить в опустевшем мире: когда-то припасы кончатся, и я умру от голода, не имея возможности свободно выходить на улицу, охотиться и разжигать огонь. И все же я не готова сдаться сегодня…
Теперь корабли летают реже. За ночь я слышу их гул всего лишь пару раз. А днем, бывает, они вообще не появляются.
Ноги и руки в мозолях и грязи, когда я добираюсь до места. При любом подозрении на приближение пришельцев я ныряю в ближайший подвал. Теперь я у цели, и спазмы голода особенно сильны.
Я не знаю, насколько хорошо пришельцы видят, но люди исчезали и из собственных домов. Лишь в многоэтажках оказываются разрушены крыши и частично здание, примерно наполовину - из этого я делаю вывод, что определенный слой бетона - помеха для Них.
Фундамент нашего дома очень толстый, наверное, благодаря ему мы и выжили. Люди в правительственных бункерах наверняка выжили тоже, а также те, кто успел укрыться в метро. Но что они будут есть?
Нарушая тишину, я собираю с полок все, что можно есть без приготовления: консервы, хлопья, шоколадные батончики. Мне жаль, что я не могу взять столько, чтобы потом месяц не выходить: “сверху” все должно выглядеть естественно, собака не смогла бы тащить на себе рюкзак. Набитый мешок я привязываю к животу. Теперь я “беременная” собака.
Отчетливый гул инопланетных двигателей приводит меня в панику: я мечусь, ища место для спасения.
Я не знаю, сработает шкура или нет. Не знаю, есть ли в супермаркете глубокий подвал, и доступен ли он, или закрыт на замок.
Канализация на середине улицы выглядит привлекательно: люк сдвинут в сторону, над головой будет два метра земли. Но как собраться с духом выйти под открытое небо?
Пока я страдаю, на углу улицы появляется человек. Он бежит - гул следует за ним. Он ищет укрытие, но мало что подходит. Он обречен.
– Канализация!!!
– кричу я, бросаясь наперерез, машу руками. Желание спасти единственного выжившего собрата по несчастью сильнее инстинкта самосохранения.
Он видит меня и прибавляет шаг. Ныряет в люк не глядя, и я прыгаю за ним. Некогда беспокоиться о сломанных ногах или шее - каждая секунда на счету. Мы жмемся друг к другу, отползая как можно дальше от дыры.
Гул становится непереносимым, давит на барабанные перепонки, лишает присутствия духа. Возможно, это психотропное воздействие - нас, как крыс, вытравливают из норы, чтобы убить. Мы зажимаем руками уши, стараемся не визжать, слиться с землей.
Столп света проникает в дыру, нащупывает нас. Я поджимаю ноги, боясь попасться. Сердце бешено бьется, почти нечем дышать - пыль залетает внутрь, забивается в легкие.
А потом все смолкает, гул удаляется. Мы спасены. Пока что.
Крепко обнимающие меня руки отпускают, и я отползаю в сторону, чтобы оценить своего новообретенного друга. За слоем пыли, грязи и спутанными немытыми волосами вижу знакомые черты. Не могу вспомнить имя - между прошлым и настоящим пролегли месяцы, но кажется, что целые неподъемные годы.