Трубка снайпера
Шрифт:
— А возле воды сам думай, — просто сказал он. — Мы в лесу через лёд за зверем ходим, а летом зачем? Однако худой закон был у моего народа — не велели старики в воду лезть. Места много в тайге, стороной я ходил, не научился плыть.
Было у Номоконова и «понятие» к воде. Километрах в пяти от шоссейной дороги, на пустынном месте, он показал кивком головы на свежееотесанные бревна, валявшиеся возле самого берега. Ермаков все понял и, подумав, велел остановиться. Долго наблюдали, а ночью поползли к берегу. Таскали бревна к реке, вязали их ремнями и прутьями, а потом уселись на хлипкое
— Свои! — громко предупредил Ермаков. Здесь, в лесной ложбинке, навсегда и расстался Номоконов со спутником. Подошёл какой-то командир, посмотрел у Ермакова документы, знаком показал, чтобы тот шёл вправо. Политрук протянул Номоконову руку и сказал:
— У меня очень важные дела, Семён Данилович. Наверное, расстанемся и не увидимся. За мясо и табак — спасибо.
— Тебе спасибо, политрук. Мне товарищ нужен был, помощник. А теперь ничего…
— Не делайте больше костылей, — строго сказал Ермаков. —Объясняйте командирам, говорите, требуйте. Вы — зверобой! Понимаете?
Подошёл маленький солдат в большущих ботинках, вежливо взял из рук Номоконова винтовку: —Двигай!
— Куда?
— На проверку, батя. Разные люди к нам приходят. Оглянулся Номоконов на Ермакова, которого уводили в другую
сторону, и сам себе сказал:
— Крепкий, видать, человек, а только мимо прошёл.
Проверка происходила в землянке, километрах в пяти от переднего края. Молодой командир с кубиками в петлицах подозрительно рассматривал шкурку барсука, курительную трубку, капсулу с домашним адресом солдата, документы умершего майора. Номоконов объяснял, а уполномоченный Особого отдела хмурился.
Волнуясь, солдат сказал, что напрасно сержант Попов испугался и, как видно по всему, убежал с войны. Опасны у немцев машины, а сами они — обыкновенные, очень глупые на пулю люди. Надо не подпускать немцев к машинам, убивать их на дорогах, в лесу, на улицах, стрелять в них с деревьев, с чердаков. Тогда они наверняка остановятся и побегут обратно. Но командира с кубиками в петлицах нисколько не заинтересовало это. Он стал расспрашивать, откуда приехал на войну Номоконов, где воевал, что делал в госпитале, как умирал раненый комиссар Сергеев, где он похоронен и «не агитировал ли сержант Попов санитаров, чтобы всем отделением перебежать к немцам?».
Потом несколько часов сидел Номоконов в загородке из колючей проволоки и молча смотрел на грязных худых людей, сидевших на земле. Вышел из землянки солдат, который привёл его к уполномоченному Особого отдела, закинул за плечо винтовку и, не оглядываясь, ушёл.
Освободили к вечеру. Выглянул из землянки уполномоченный, позвал к себе:
— Идите обратно, товарищ. Найдёте лейтенанта Козлова и передадите ему записку. Он скажет, что делать. Дорогу не забыли?
— Найду, — сказал Номоконов. — Послушай, командир, погоди. Комиссар, когда кончался, просил дочке написать, родителям. Адрес в документах был, гляди. Теперь только я один знаю, что
— Хорошо.
— И ещё слушай. Солдат, который сюда привёл… Утащил мою винтовку, украл! Это как?
— Можете забрать своё оружие, — сказал уполномоченный. —Если найдёте, конечно.
С запиской в руке пошёл Номоконов на передний край и разыскал лейтенанта Козлова, командовавшего взводом окруженцев. Небритый, в куцей телогрейке, в кирзовых сапогах, заляпанных грязью, командир окинул взглядом солдата, прочёл записку и рассердился:
— Опять санитар? Ну вот что… Ужинайте и шагом марш на траншею! Раненых нет пока. Землю копать будете.
— Я охотник, — заикнулся Номоконов. — Зверей бил…
— Чем? — рассердился командир.
Покрутился Номоконов возле походной кухни и незаметно отошёл. Оружие забрал человек, посчитавший его нехорошим, нечестным, чужим. Быстро нашёл Номоконов свежую тропу, выбитую сапогами. Она спускалась в знакомую ложбину. А вот и конвойный. Нескладный на вид солдат в больших ботинках сидел среди друзей и хлебал суп из котелка. На его коленях лежала новенькая винтовка с иссиня-черным, воронёным стволом. Номоконов осторожно зашёл сзади, нагнулся и крепко схватил своё оружие.
— Ты чего? — опешил солдат и встал.
— А ничего, — погладил винтовку Номоконов. — Моя.
— Как так? — повысил голос конвойный. — Я на складе получал.
— Неправду ты сказал, обманул! — Номоконов бережно отёр рукавом капли супа с приклада. — Ишь, как брызгал… Какой номер на оружии? Сказывай! Чего молчишь? А вот не скажешь: не запомнил ещё, не свыкся. — Резким движением Номоконов открыл затвор и на лету поймал патрон. — Какая пуля тут?
— Обыкновенная, — сказал солдат.
— Худой хозяин, — покачал головой Номоконов. — И худо глядел. Вот… Это я насечку резал, ножом пилил. Чтобы намертво валить зверя, дыру делать в лопатке.
Закинул Номоконов ремень винтовки на плечо и прямиком пошёл в расположение своего взвода. Позади слышался далёкий гром орудий, в небе с вибрирующим свистом проносились снаряды. Где-то далеко справа торопливой скороговоркой частили пулемёты.
Всю ночь вместе с товарищами углублял Номоконов траншею, проходившую по гребню высоты. Здесь он узнал, что солдаты и командиры, выходившие из окружения, зачислены в состав войск, которые должны задержать немцев, дать возможность главным силам отойти на более выгодную позицию, что уже дважды наши артиллеристы накрывали огнём переправы врага.
Ночью немцы били из орудий, появились раненые, и лейтенант Козлов сам разыскал Номоконова. Солдат хотел попроситься к стрелкам, но командир, собрав санитаров, уже давал приказания. Пришлось подчиниться. Тяжело раненых выносили к просёлочной дороге, где стояли повозки. Легко раненые шли, их надо было поддерживать, ободрять. Пожилой солдат с оторванными пальцами на руке сообщил, что снарядов осталось мало, немцы в двух местах наводят новые переправы и скоро пойдут танки. Артиллерийский бой разгорался все сильнее, из тыла подходила подмога. Среди солдат, спешивших на передний край, были и безоружные — они просили винтовки у санитаров.