Тройное Дно
Шрифт:
— Еще круче, дед. Айболита твоя жива. Я весь сыск на ноги поднял. Жива она, в доме для престарелых в Хабаровске.
— Чего?
— Того.
И это была чистейшая правда. Вся операция поисков Альжбеты заняла тогда у него неделю. Он часто делал то, что другие считали полной дурью, а потом выходило, что дурак-то не он.
— Я тебе адрес напишу на бумажке. Ее через адресный стол нельзя было найти. Сложная история. Но жива и в меру здорова. Был когда в Хабаровске?
— Кто ж меня туда пустит?
— Дед, я тебе устрою свидание. Она ведь думает, что тебя
И тогда Хоттабыч завыл, заплакал, забился поломанной игрушкой под ногами Зверева.
— Перегрызу суке Горбачеву горло, доползу, наброшусь и буду грызть! Кровью его напьюсь, уши отгрызу, в глаза палки забью, что же он наделал!
Когда старик успокоился, сел, отпил из новой баночки, Зверев написал ему адрес на листке, вырванном из записной книжки. По памяти. Адрес был несложным.
— Дед, когда дело закончится, я тебе помогу. Билет выправлю. А сейчас говори, где Пуляев. Я с ним связь потерял.
— Пуляев у Охотоведа в цене.
— Охотовед — это кто?
— Наблюдатель. Селекционер. Он в «Соломинке» в гостиницу людей набирал. Меня взял однажды, за работоспособность. Но я без водки не могу. Выгнали. А Пуляев в гору пошел. Сначала на торфа, а потом, ходят слухи, его на Острова взяли.
— Какие еще острова?
— Ладожские. Там другая работа. Еще денежней. Но оттуда уже не возвращаются.
— То есть как?
— А не хотят возвращаться. Хорошо там.
— Где эти торфоразработки?
— Где же им быть? По Мурманской дороге. Где в войну резали торф, там и теперь.
— И что там?
— Там как бы производство какое-то. Бомжей набрали. Они строят дома, потом жить в них будут, снова торф резать. Знать, война скоро.
— А Острова — это что?
— Это никому не ведомо. Там у них секрет какой-то. Но многие мечтают туда попасть.
— Еще скажи мне, дед, где найти теперь Телепина?
— А тут ты в точку попал. Там он и есть. На Островах.
— Кроме шуток?
— Какие уж шутки.
— И что он там делает?
— Что и, все. К войне готовится.
— К какой войне?
— К третьей мировой. Две уже были.
Старик, однако, уже опьянел. Вот он нацедил еще из баночки, очистил банан.
— А у тебя какое звание? Ты мне книжечку покажи! Я с кем попало пить не стану! — Потом забубнил что-то, опять заплакал. Зверев баюкал Хоттабыча, как маленького ребенка, пока тот не уснул вовсе. Потом он выключил примус, собрал мусор, сложил его в пакет, с тем чтобы вынести вниз, в контейнер.
Напоследок он еще раз взглянул на деда. Тот перестал плакать во сне и даже улыбнулся. Зверев достал еще пятьдесят тысяч, вложил старику во внутренний карманчик ковбойки, где он хранил свои сбережения, вылез из помещения через лаз, аккуратно закрыл его за собой.
В принципе внештатники Зверева вычислялись. Тот блокнот, что остался в сейфе в служебном кабинете и, несомненно, прочитанный теми, кто мог и должен был понять цифирьки и буковки, которыми Зверев прикрывал адреса и номера телефонов, мог
Человек этот жил вообще в Кронштадте, и раньше до него добраться было затруднительно. Для Зверева же получение пропуска происходило автоматически. После звонка коменданту бумажка с печатью лежала через тридцать минут в своей ячейке на контрольном посту. Зверев наезжал изредка в этот город, для психотерапии. Все там было по-другому, не так, как на материке. И даже безработные, которых он научился со временем различать в толпе автоматически, глядели на мир и Зверева в том числе, не по-собачьи, безнадежно-завистливо, а совершенно безмятежно. Он долго думал о таких метаморфозах и коллизиях духа и пришел однажды к выводу о феномене концентрации времени. Время здесь было сохранено в неприкосновенности благодаря тому, что здесь жили души строителей и воинов. Оки берегли остров, берегли, с переменным успехом, форты и мистический памятник императору с приказом беречь эту землю, даже если все вокруг рухнет, стоять до последнего человека и последнего заряда. И наверное, не случайно последний надежный адрес следователя по особо важным делам, которого звали Юрием Ивановичем, находился здесь.
Открытый остров не будил уже столько надежд и фантазий. Желающих отправиться туда было немного. Зверев купил билет, как и все другие пассажиры.
На дамбу пал туман, и ехали они медленно, осторожно, и КПП со шлагбаумом и двумя добродушными матросами в шапках и шинелях возник неожиданно. Они притормозили, из помещения поста выскочил мичман, сравнил номер автобуса с какой-то бумажкой и махнул рукой.
Звереву не нужно было звонить своему человеку. Тот работал барменом в стекляшке недалеко от универсама, и, наверное, это тоже была судьба. Все более-менее важное в последнее время происходило в кабаках.
Осинцев Лев Афанасьевич был на месте. А место это — модное, сиявшее чистотой помыслов и фужеров, — Зверев однажды спас. Закрыл дело, отогнал бандитов. Район этот был не его, не зверевский, но как причудливо порой переплетаются события и судьбы, а почему бы и уголовным делам не пересечься? Человек за стойкой был ему обязан многим.
Он, увидев Зверева, заулыбался совершенно искренне, вышел из-за стойки, усадил его за свободный столик, захлопотал.
— Какими судьбами, Юрий Иванович?
— Судьбы нынче трудные. Угостишь чем?
— Заведение угощает. Котлетка по-киевски. Пить что?
— Сам-то примешь?
— Совсем чуть-чуть. Если надолго к нам, можем после поговорить. У меня.
— Вот это кстати. Ну, неси и мне чуть-чуть. Ты до которого часа?
— До восьми. Потом мне уходить нужно, сменят. Но если хочешь, не пойду.
— Не ходи. В восемь зайду за тобой. Разговор есть.
— Разговор — это хорошо, — несколько погрустнел Лев Афанасьевич.