Троя
Шрифт:
Ахилл запрокинул голову и громко застонал, как тем ужасным утром, когда Хокенберри, принявший вид Афины, притворился, будто убил Патрокла и похитил тело. Военачальники отступили еще на шаг от женщины и ее коня.
Орудуя ножом, Терсит избавился от ремней нагрудной пластины и пояса. В алчной спешке завладеть незаслуженным трофеем обиратель мертвых не замечал, как лезвие вонзается в нежную плоть державной амазонки. Царица осталась почти нагой. Разве что болтающийся наголенник, серебряный пояс да одна сандалия прикрывали порезанное, избитое, но чудесным образом по-прежнему совершенное тело.
— Отойдите, — промолвил Ахилл, и большинство людей мгновенно повиновались.
Уродец Терсит, захвативший шлем и латы Пентесилеи, расхохотался, не оборачиваясь.
— И что ж ты за дурень, сын Пелея! — прокаркал он, расстегивая пояс умершей. — Это же надо — стоять и рыдать над останками павшей сучки, сокрушаясь о ее красоте! Поздно, теперь она пойдет на корм червям, и толку-то…
— Прочь, — повторил быстроногий невыразительным — и оттого более жутким — тоном. По запыленному лицу героя продолжали бежать слезы.
При виде «бабьей слабости» грозного мужеубийцы Терсит обнаглел и, пропустив повеление мимо ушей, рванул бесценный ремень на себя; бедра Пентесилеи слегка приподнялись, и мародер бесстыже задергал своими ляжками, как если бы совокуплялся с красавицей.
Пелид сделал шаг вперед и выбросил тяжелый кулак. Удар пришелся по скуле и челюсти. Желтые зубы мерзавца все до единого брызнули вон, и Терсит, перелетев через тела коня и Пентесилеи, рухнул в пыль. Кровь хлынула у него и носом, и ртом.
— Ни могилы тебе, наглец, ни погребения, — произнес Ахиллес. — Как-то раз ты скалил зубы над Одиссеем, и сын Лаэрта простил обиду. Теперь надумал издеваться надо мной, и я тебя прикончил. Сын Пелея не потерпит насмешек и никогда не оставит насмешника безнаказанным. Давай же катись в Аид и дразни там бесплотные тени своими жалкими остротами.
Терсит закашлялся кровью, захлебнулся блевотиной и без промедления испустил дух.
Герой осторожно, чуть ли не с нежностью, потянул на себя копье — вначале из праха, потом из конского трупа, затем уже из тихо содрогающейся груди красавицы. Ахейцы отступили еще дальше, недоумевая, почему это вдруг мужеубийца стенает и плачет.
— «Aurea cui postquam nudavit cassida frontem, vicit victorem candida forma virum», — снова пробормотал Хокенберри. — «Но когда шлем золотой с чела ее пал, победитель был без сраженья сражен светлой ее красотой» [52] … — Он посмотрел на Манмута. — Проперций, книга третья, одиннадцатая поэма «Элегий».
Моравек потянул схолиаста за руку.
— Слушай, кое-кому придется сложить элегию про нас двоих, если не унесем отсюда ноги. Причем сейчас же.
52
Перев. Л. Остроумова.
— Почему? — Хокенберри огляделся и заморгал.
Оказалось, вокруг началось великое отступление. Под вой сирен потоки людей на колесницах и пешим ходом текли в сторону Браны; солдаты-роквеки сновали между ними, подгоняя отступающих громкими голосами. Однако вовсе не тревожные
Земля… ну, то есть марсианская земля… тряслась и содрогалась. Воздух наполняло серное зловоние. Далеко за спинами удаляющихся троянцев и аргивян грозный пик мрачно багровел под эгидой, выбрасывая к небу столпы огня высотою во многие мили. На верхних склонах величайшего в Солнечной системе вулкана уже показались алые реки раскаленной лавы. Атмосфера сгустилась и потемнела от красной пыли, а также от гадкого запаха страха.
— Что здесь творится? — спросил Хокенберри.
— Боги вызвали нечто вроде извержения. Да, и еще Брано-Дыра закроется с минуты на минуту, — пояснил моравек, отводя схолиаста прочь от коленопреклоненного Ахиллеса, проливающего слезы над павшей царицей.
Обобрав остальных амазонок, участники недавнего сражения, кроме самых главных героев, стремились догнать товарищей.
— Вам надо немедленно выбираться оттуда, — передал Орфу по личному лучу.
— Да, мы уже заметили извержение … — откликнулся маленький европеец.
— Это мелочи, — перебил товарищ. — По нашим данным, пространство Калаби-Яу сворачивается обратно в состояние черной дыры и червоточины. Струнные реакции неустойчивы. Олимп может и не успеть разнести на куски эту часть планеты. У вас не больше нескольких минут, и Дырка исчезнет. Так что скорее тащи Хокенберри и Одиссея на корабль.
— Одиссей? — спохватился Манмут. Хитроумный ахеец беседовал с Диомедом примерно в тридцати шагах от них. — Хокенберри не успел поговорить с ним, не то что убедить героя лететь с нами. Скажи, Лаэртид нам действительно нужен?
— Анализ первичных интеграторов подсказывает, что да, — подтвердил иониец. — Кстати, мы наблюдали за битвой через твои видеоканалы. Чертовски занятное зрелище.
— А для чего нам Одиссей? — не сдавался европеец.
Земля гудела и колебалась. Безмятежное северное море утратило свое обычное спокойствие. У прибрежных скал бушевали исполинские буруны.
— Откуда мне знать? — хмыкнул Орфу. — Я тебе что, первичный интегратор?
— Может, есть предложения, как нам сейчас поступить? — передал Манмут. — Судя по всему, еще минута — и сын Лаэрта вместе с прочими военачальниками, исключая Ахилла, вскочит на колесницы и уберется восвояси подобру-поздорову. Весь этот шум и вонь от вулкана сводят коней с ума… Да и людей тоже. Никто не подскажет, как привлечь внимание Одиссея в подобных обстоятельствах?
— Придумай что-нибудь, — посоветовал иониец. — Разве капитаны европейских подлодок не славятся умением взять на себя инициативу?