Троя
Шрифт:
— Амазонки, — произносит Ахилл.
15
Храм Афины. Тяжело дыша, с пунцовым лицом, Менелай бросается на Елену. Та стоит на коленях, опустив бледное лицо и обнажив еще более бледные груди. Муж грозно нависает над ней. Извлекает меч. Ее белая шея, тонкая, как тростинка, словно просится под удар. Многократно заточенному лезвию ничего не стоит рассечь кожу, плоть, хрупкие кости…
Атрид замирает.
— Не медли, супруг мой, — шепчет красавица почти без дрожи в голосе.
Мужчина видит, как
Но так и не опускает клинка.
— Будь ты проклята, — ахает Менелай. — Будь ты проклята.
— Да, — кивает Елена, глядя в пол.
Над ними, в насыщенной тонкими благовониями мгле, по-прежнему вырисовывается золотое изваяние Афины. Сын Атрея с таким усердием сдавливает эфес, будто горло желанной жертвы.
— С какой стати я должен тебя щадить, неверная сука? — хрипит он.
— Все правильно, муж мой. Я просто неверная сука. И больше ничего. Покончим с этим. Исполни свой праведный приговор.
— Не смей называть меня мужем, чтоб тебе!
Обманщица поднимает голову. И смотрит именно так, как Менелаю мечталось долгие годы.
— Но ты ведь мне муж. Единственный. И был им всегда.
От боли, пронзившей сердце, Атрид уже готов убить ее. По лбу и щекам палача стекает пот и капает на простое платье предательницы.
— Ты бросила меня… Меня и нашу дочь… — с трудом выдавливает он. — Ради этого… Хлыща. Молокососа. Этого шута в блестящем трико с торчащим наружу…
— Да. — Елена вновь опускает лицо.
Мужчина замечает маленькую знакомую родинку на ее шее, как раз на линии, на которую придется удар.
— Почему? — наконец произносит Менелай.
Это последнее, что он скажет, прежде чем убьет изменщицу… или простит… или — то и другое сразу.
А та не унимается:
— Я заслуживаю смерти. За грех, совершенный перед тобой, перед дочерью, за грех перед нашей Спартой. Только помни: я не покидала дворца по собственной воле.
Атрид стискивает зубы так, что и сам слышит их резкий скрежет.
— Ты был далеко, — шепчет Елена, его жена, мучительница, вероломная собака, мать его ребенка. — Ты вечно куда-то уезжал со своим любимым братцем. На охоту. На войну. По бабам. На грабежи. Вы с Агамемноном почти не расставались. Сладкая парочка. Я чувствовала себя свиноматкой, удел которой — сидеть в золотом хлеву. Когда Парис, этот мошенник, хитрющий, как Одиссей, но без его остроумия, надумал умыкнуть меня силой, поблизости не оказалось мужа, что защитил бы свое.
Менелай тяжело сопит через рот. Клинок так и шепчет ему, словно живое создание, требуя крови. В голове ревут бессчетные голоса, почти заглушая лепет Елены. Один лишь призрак ее полузабытых речей четыре тысячи раз терзал его бессонными ночами. Теперь мужчина слышит их — и вовсе теряет хладнокровие.
— Я раскаиваюсь, — молвит красавица, — хоть это и не важно. Молю о прощении, но и это пустое. Сказать ли тебе, как часто я поднимала на себя клинок или вязала петлю, однако горничные, подкупленные Парисом,
Мужчина исторгает вопль. Меч со звоном падает на пол. У Атрида подгибаются колени. Он опускается подле жены и плачет, как маленький мальчик.
Елена кладет ладонь ему на затылок и привлекает лицо супруга к своей обнаженной груди. Нет, она не улыбается. Ей не до смеха. Рыжая щетина колется, а слезы и жаркое дыхание обжигают бледную плоть, познавшую близость Париса, Хокенберри, Деифоба и многих прочих с тех давних пор, как Менелай касался ее в последний раз.
«Вероломная сука, — мысленно повторяет дочь Зевса. — Все мы одинаковые».
Красавице даже не приходит на ум, что она одержала победу. Елена готова была умереть. Она ужасно, ужасно устала.
Поднявшись на ноги, Атрид сердито трет кулаком блестящую бороду, хватает меч и толкает его обратно в ножны.
— Можешь отбросить свой страх, жена. Что сделано, того не воротишь. На тебе вины нет, она на совести Париса и Афродиты. Там, возле алтаря, я видел одеяния храмовой девы. Возьми их, и мы оставим этот проклятый город навеки.
Елена встает, опирается, чтобы не упасть, на плечо супруга под причудливой шкурой льва (однажды прославленный Диомед рубил в ней троянцев на глазах у красавицы), облачается без единого слова в белый наряд и прячет лицо под кружевным покрывалом.
И вот они вместе уходят из Илиона.
За десять с лишним лет сражений дочь Зевса ни разу не представляла себе, что так получится. Просто взять и выйти из Скейских ворот, оставив все позади? А как же Кассандра? Как же хитросплетенные планы Троянок? И эта война с богами, которую помогла развязать красавица? Наконец, как насчет бедного Хокенберри и маленького романа, что был между ними?
Душа Елены взвивается к небу, словно отпущенная на волю храмовая голубка. «Это уже не мои заботы. Я и законный супруг уплываем в родную Спарту. А мне и впрямь не хватало его… простоты, что ли?.. С дочкой увижусь. Она теперь уже настоящая женщина. Скоро я забуду десятилетний плен и осаду, как ночной кошмар. И буду спокойно стареть, разумеется, не теряя былой красоты. Да уж, только не я. Благодарение богам. Хоть в этом они меня не ограбили».
Муж и жена бредут по улице, точно во сне. До них долетает звон колокола, стражники на стенах ревут что есть мочи в большие рога, слышатся громкие крики. В городе разом поднимается тревога.
Менелай глядит на Елену из-под нелепого медвежьего шлема с клыками. Та смотрит на него сквозь покрывало весталки. За несколько секунд они успевают прочесть в глазах друг друга и страх, и смятение, и даже мрачную усмешку над иронией происходящего.
Скейские ворота закрыты и перегорожены. Ахейцы снова напали на город. Троянская осада продолжается.