Троя
Шрифт:
Внезапно в моем утомленном разуме начинает созревать новый замысел.
Действовать надо сейчас же. Пока я не растерял мужество. Натягиваю кожаный капюшон-невидимку (ни дать ни взять Фродо, Бильбо или, на худой конец, Горлум, нацепивший Кольцо Всевластия) и на цыпочках выхожу из покоев Феникса в спальные чертоги хозяев шатра.
Наложницы давно удалились; обнаженные Пелид и Патрокл спят в обнимку, залитые сумеречным мерцанием. Я даже застываю на месте.
Это что же, Ахиллес – «голубой»? Выходит, младший преподаватель
Чушь какая. Не забивай голову, Хокенберри. Твоя Индиана появится через три тысячи лет, и ты понятия не имеешь о том, что видишь. Парни вдоволь нагулялись, устали, вот и повалились где попало. И потом, кому вообще интересна личная жизнь античных воинов?
Включаю вибрас и просматриваю скан, выполненный пару дней назад в Великом Зале Собраний. Интересно, получится? Прочие схолиасты непременно подняли бы мою затею на смех.
Волны вероятности смещаются в недоступных моему восприятию квантовых сферах. Воздух вокруг содрогается, замирает и вновь подергивается рябью. Осторожно снимаю капюшон. И обретаю облик.
Облик Афины Паллады, Тритогенеи, Третьерожденной из бессмертных, Дщери Зевса, Заступницы ахейцев. Гордо выпрямившись во все свои девять футов, излучая собственное сияние, приближаюсь к ложу героев. Друзья разом просыпаются.
Новое тело неустойчиво, каждый атом так и норовит сорваться с катушек. Вибрас не рассчитан на то, чтобы превращать кратковечных в Олимпийцев. Позвоночник опасно гудит, будто натянутая струна арфы, готовая лопнуть. Значит, время дорого. С трудом, но все же отмахиваюсь от непривычных ощущений: подумать только, у меня вагина и грудь, я – богиня!
И все-таки форма слишком нестабильна. Да и силой Афины я не завладел – одной оболочкой, и то на секунды. А что потом? Ядерная реакция, полное расплавление? Поспеши, Тритогенея!
– Встать, Ахиллес! Подъем!
Быстроногий мужеубийца скатывается с подушек на пол и кое-как поднимается.
– Богиня! Что привело тебя в глухую полночь под этот кров, о дочь Громовержца?
Менетид следует примеру товарища, потирая глаза. Обнаженные тела мужчин затмевают красотой любую из будущих статуй героев. Меж мускулистых, бронзовых от загара бедер качаются ничем не прикрытые пенисы.
– МОЛЧАТЬ! – реву я сверхмощным, сверхчеловеческим голосом Афины.
Уверен, что перебудил всех в огромном шатре. Стража, наверное, уже забила тревогу. У меня меньше минуты. Словно подтверждая эту невеселую мысль, блистающая длань богини сменяется бледной, волосатой рукой профессора Хокенберри, однако молниеносно возвращает себе прежний вид. Ахилл смущенно уставился в пол и ничего не замечает. Зато глаза Патрокла приобретают размер чайных блюдец.
– О госпожа, если я чем-то обидел тебя… – Пелид несмело поднимает взгляд, но не голову.
– ЗАТКНИСЬ!!! – ору я. – РАЗВЕ В СИЛАХ МУРАВЕЙ, КОПОШАШИЙСЯ В ГРЯЗИ, ОБИДЕТЬ ЧЕЛОВЕКА? ИЛИ МЕРЗКАЯ, НИЧТОЖНАЯ КРЕВЕТКА
– Муравей? – растерянно повторяет Ахилл, надув идеальные губы, как малый ребенок.
– ВСЕ ВЫ МУРАВЬИ ПО СРАВНЕНИЮ С НАМИ! И ДАЖЕ МЕНЬШЕ! – Я делаю шаг вперед, и мой мерцающий свет озаряет их лица каким-то радиоактивным излучением. – ЗНАЙ ЖЕ, ЧТО ВАШИ СМЕРТИ ЗАБАВЛЯЛИ НАС, О СЫН ПЕЛЕЯ И НЕДОРАЗВИТЫЙ ОТПРЫСК ФЕТИДЫ!
– Недоразвитый отпрыск? – Щеки Пелида заливает краска. – Госпожа, чем же я…
– МОЛЧАТЬ, МАЛОДУШНЫЙ! – Рев усиливается настолько, что оскорбление слышат в ставке Агамемнона, примерно за милю отсюда. – ЧИХАЛИ МЫ НА ВАС! НА ЛЮБОГО ИЗ КРАТКОВЕЧНЫХ! ВАШИ ВОЙНЫ – ТОЛЬКО ИГРА, ЗАБАВА ДЛЯ БЕССМЕРТНЫХ! А РОБОСТЬ НАМ НАДОЕДАЕТ, ТЫ ПОНЯЛ, БЫСТРОНОГИЙ? – Моя глумливая усмешка превращает поэтический эпитет в уничижительную брань.
Герой сжимает кулаки, словно готовясь броситься на врага.
– Богиня… Афина Паллада, надежа ахейцев… Я всегда возносил тебе лучшие жертвы…
– ОЛИМПУ НЕ НУЖНЫ ПРИНОШЕНИЯ ТРУСА! – громыхаю я, ощущая, как вероятностная волна подлинной богини исступленно рвется обратно. Остаются считанные мгновения. – ОТНЫНЕ МЫ САМИ БЕРЕМ ВСЕ, ЧТО ПОЖЕЛАЕМ!
Поддельная Афина простирает руку к Менетиду; тросточка-тазер умело припрятана в складках хитона, палец ложится на спусковую кнопку.
– ЗАХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬ ОСТАНКИ ДРУЖКА, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К НАМ НА ВЕРШИНУ! ПОПРОБУЙ-КА СУНЬСЯ, ЗАЯЧЬЯ ДУШОНКА!
Я целюсь в середину бронзовой, лишенной растительности груди Патрокла и наношу сокрушительный удар в пятьдесят тысяч вольт.
Будто пораженный молнией, парень хватается за сердце, содрогаясь, словно в припадке, и с душераздирающим криком валится ниц. В воздухе резко пахнет мочой.
Нагой, ошарашенный происходящим Ахиллес бешено выпучивает глаза, сжимает и разжимает кулаки, однако по-прежнему не двигается с места. Не дожидаясь, пока он опомнится, я в образе Афины склоняюсь вперед, поднимаю безжизненного с виду Патрокла за волосы и грубо тащу вон из палатки.
Очнувшись, Пелид со страшным воплем хватает с кресла ножны и молниеносно извлекает клинок.
Но я уже выволок обмякшее тело на улицу. Взятая напрокат плоть богини расползается по швам и покрывается частыми полосками помех, как изображение на плохом телевизоре. Нащупываю на шее медальон: пора уносить ноги вместе с жертвой.
33
Иерусалим и Средиземный Бассейн
Троица странников спешно покинула крышу и углубилась в один из тесных проулков. Звездного света и голубого сияния от нейтринного луча, пылающего на Храмовой Горе, еле хватило, чтобы на бегу не врезаться в стену и не свалиться в колодец. Дверные проемы и пустые окна заполняла непроглядная тьма. Даэман быстро отстал и начал задыхаться. Ни разу, даже в раннем детстве, не приходилось ему гоняться по улицам. С какой стати? Что за бессмысленное занятие?