Тросовый талреп
Шрифт:
Однако при таком ветре на десять километров мог уйти целый день.
А голод уже напоминал злобного краба, отхватывающего куски моего желудка. Рана на моем лице болела и начала воспаляться. Отсутствие пищи нагоняет унылые мысли. Я представил себе, как швейцарцы рыщут по озеру на спасательном судне в поисках убийцы, живого или мертвого. И они его найдут — искомого двойного убийцу. Он упадет им прямо в руки, как созревшая слива.
Довольно-таки сморщенная слива. Это была не ахти какая шутка, но я ей усмехнулся. А усмехаясь, человек чувствует себя лучше, это прибавляет
— Ну давай, ты, ублюдок!
Возможно, это было моей ошибкой. Туман остался там, где и был. И прилетел небольшой легкий ветерок с севера. Я попытался немного продвинуться на северо-восток. Спустя полчаса туман начал редеть. Что-то произошло с воздухом. Он теперь стал горячим, как пар из носика чайника.
И внезапно горизонт умчался прочь. Только что я сидел на ящике с выдвижным килем, направляясь на северо-восток при легком ветерке, силой в два-три балла, и находился при этом в центре серого круга. В следующее мгновение сила ветра поднялась до четырех-пяти баллов, а озеро превратилось в гофрированную голубую ткань, раскинувшуюся до самых берегов, где деревья и дома выглядели такими хрупкими, словно они были написаны Каналетто.
Но это был не тот же самый вид, что прежде. Какое-то мгновение я не мог сообразить, куда я попал. А потом понял, что исчезли горы на дальней стороне озера. И на их месте появилась неясная желтоватая дымка. В этой дымке глухо рокотал гром. За моей кормой паруса яхт, участвовавших в гонке, сделались величиной с ноготок. Гонщики завершали последний этап. Скоро все соберутся в душевом блоке, будут обмениваться впечатлениями. И разговаривать обо мне, это уж наверняка. Что это он там делает, в такой дали от берегов? Надо отправить за ним спасательное судно и посмотреть, все ли у него там в порядке.
Тем временем берега озера снова переменились. Исчезли деревья и дома кисти Каналетто. На их месте появилась какая-то желтовато-коричневая стена. Гром рокотал очень близко.
Упал ветер. Адреналин заревел в моих ушах. Я прополз вперед, убрал кливер и затолкнул его под полупалубу. Потом я оттащил от мачты стрелу и скатал главный парус пониже, пока он не стал размером с бутерброд и таким же тугим, как бедро борца. Пока я торопливо разбирался с фалом, на переднюю палубу упала капля дождя, издав звук помидора, шлепающегося на железную бочку с нефтью.
Темная пелена растягивалась по небу. Начался дождь. Он обрушился резко вниз, этот дождь, вместе с раскатом грома, прозвучавшим в ритме рока. Из-за дождя ветер сделался плоским, как блин. Яхта бесцельно катилась неизвестно куда.
А потом ветер налетел так стремительно, что я едва успел избавиться от главного паруса. Яхта заревела, как литавры, а се корпус как бы встал на перила с подветренной стороны. Я прилип к перилам с наветренной стороны, нажимая на румпель, чтобы развернуть яхту носом к ветру в этом небольшом мерзком море, которое возникло из ниоткуда.
Я дышал часто и тяжело. Вода была черной и очень глубокой, и до берега было далеко-далеко. Гром, словно стадо гигантских лошадей, беспрестанно цокал у меня над головой. Где-то там вспыхивала
Я попытался выровнять крен, свесившись над наветренной стороной. Волны были совсем небольшими и прямоугольными. Если бы я пошел прямо носом на них, то нос бы зарылся и зачерпнул воды в днище яхты. А если бы я пошел прочь от волн, чтобы они обтекали меня спирально и дали бы достаточно скорости для вычерпывания воды из яхты, то я бы отклонился от курса. Поэтому я принял компромиссное решение. Я пошел прямо На волны и продолжал так идти столько времени, сколько понадобилось для того, чтобы яхта наполнилась водой и начала неуклюже топтаться на месте. Тогда я ударом ноги открыл черпаки и принялся откачивать воду. Я все-таки продвигался вперед. Продвигался не совсем в нужном направлении, но тем не менее продвигался.
Мои мысли стали разбредаться. Я был не Гарри Фрэзером, беглецом, сгорбившимся пол ливнем. Я видел самого себя как бы с большой высоты: этакое насекомое на листочке, неприметно плывущее по черному озеру, а озеро было привязано к Женеве, а Женева привязана к Энцо Смиту, а Смит — привязан к перекрашенным бочкам из трюма «Мариуса Б», а «Мариус Б» приходит в Роттердам для загрузки потом разбрасывает все новую и новую грязь по побережью Шотландии. И Гарри Фрэзер, это насекомое, должен больше не ползать здесь, как насекомое, а начать двигаться — пропутешествовать тысячу миль до Роттердама, перехватить там с поличным «Мариуса Б», загруженного грязными отбросами для каменоломни мистера Лундгрена, и свернуть всю эту картинку, словно ковер.
Нос яхты приподнялся на волне, потом накренился во впадину. Вода хлынула через нос. Я повернул румпель к себе, отстегнул черпаки и выбрал воду с судна. Я проделывал это с десяток, а может, и сотню раз. Я пытался о чем-нибудь думать, но стремление остаться на плаву занимало меня всего. Было не до размышлений.
Гром прекратился. Тучи уходили все выше. Оставался туман, только он уже был не туманом, а чем-то вроде пара, рожденного от соприкосновения поверхности озера с горячим ветром. Асам ветер успокаивался: его сила в пять баллов падала в моменты затишья, вероятно, до четырех.
Мне надо было начинать сначала. Проделать длинный путь по озеру. Такой длинный-предлинный путь вверх по озеру. На карте был указан небольшой поселок, растянувшийся по южному берегу. Никакого достаточно крупного города на всем пути до Тонон-ле-Бена не было. В относительно крупном городе, возможно, не станут задавать слишком много вопросов человеку с раной на лице, который вылез из озера в шерстяных шортах-"бермудах". А вот в небольшом поселке это должно вызвать комментарии и обсуждения.