Тросовый талреп
Шрифт:
— Уолли, — сказал я, и мой желудок налился свинцовым грузом.
Мы поздоровались по-приятельски — как, мол, черт подери, ты поживаешь?! — обменялись рукопожатиями, и я спросил, какого черта он поделывает вдали от буровых вышек, снова оказавшись в военно-морском флоте.
— Слишком опасно, черт подери, — объяснил он. — Зарабатываю себе на пенсию.
Ему было неловко передо мной, потому что мы оба помнили о тех людях на буровых вышках, которые так и не заработали себе на пенсию. Я стоял перед ним со своей вежливой улыбкой, заглядывая в собственные воспоминания. Шесть лет назад
— Фрэзер? — сказал лейтенант, подняв одну бровь. — Так вы тот самый водолаз?
Я старался удержать улыбку.
— Это было давным-давно, — сказал я.
Лейтенант угрюмо изучал мою физиономию. Он не мог не заметить, что под его взглядом цвет лица у меня, должно быть, изменился. Он прищелкнул языком.
— Хорошо, ребята, — бросил он на прощание. — Мы отчаливаем.
— Побереги себя, Уолли, — сказал я.
Он кивнул.
— Ты тоже.
Эван молчал, пока они спускались с борта. Потом сказал с укором:
— Мне сдается, кто-то говорил, будто он адвокат.
— Но я же им не родился?! — коротко ответил я и отвернулся. Эван, в конце концов, был не единственным, кто умел не отвечать на вопросы. А противоминный корабль с помощью лебедки подобрал мину со дна и запыхтел прочь, держа курс на мелководье. Мы подняли паруса, и «Флора» с натугой потащилась на север.
В рулевой рубке было тепло, спокойно и пахло угольным дымком. В моем сознании крутилось слишком многое, чтобы хватило места на тошноту. Я достал из шкафчика бутылку виски. Солнце вздрогнуло в розоватом небе, когда вдали гулко прокатилось «трах!» — где-то в море взорвали эту мину.
— Ну вот, с ней покончено, — сказал Эван. — А ты, стало быть, ныряльщик?
— Теперь уже нет, — ответил я.
— А передумать ты, значит, не смог?
— Ни под каким видом, — сказал я.
С бутылкой виски я пристроился у плиты. Ко мне присоединился Гектор.
— Не обращайте на Эвана слишком много внимания. Он ко всем набивается в приятели.
Я кивнул и вытянул глоток виски. Потом я отдал бутылку Гектору, отправился в маленькую нишу каюты, рядом с пульсирующим двигателем, и заполз в свой спальный мешок.
Сон начался в обычной манере. Какие-то запотевшие стены, трескотня телефонных разговоров, голоса Бруно и Джона, скрипучие от гелия, пропитавшего их кровь. Эти голоса еле добирались по проводам, спускающимся отсюда на грязное дно моря по вентилям нефтепровода, и вдруг исчезли, воцарилось молчание, и я начал потеть. Молчание превратилось в рев, он нарастал громче и громче, у меня резало уши, словно рядом били в какой-то гонг. И сквозь гонг кричали голоса. Новые голоса из контрольной комнаты, там, наверху, на поверхности, дающие мне инструкции. Только эти инструкции запоздали, потому что все уже произошло. А стены были металлические, запотевшие, безучастные... Мне нечем было дышать. Над моей головой висела тысяча футов воды. Я был один в этом цилиндре, наедине с этим ревом. Мне надо было как-то выбраться
Я принялся кричать, колотиться в стены, стучать что есть силы, стучать и стучать...
— С тобой все в порядке? — спросил голос Эвана.
В каюте горел свет. Я видел его отблески на скулах, выступающих из рыжей бороды. Свет перемещался вместе с мягким покачиванием масляной лампы, вторящим движению «Флоры». Не было ни рева, ни молчания, а лишь уютный скрип деревянного судна, движущегося через мелководье по умеренному ветерку.
— Все в порядке, — тупо ответил я.
Я лежал на полу рядом с койкой. Должно быть, я сильно стукнулся при падении. Эван закрыл за собой дверь каюты. Я лег на койку и провалился в глубокий черный сон.
Глава 8
Просыпался я медленно, моя голова все еще была набита клочками этого сна. Траулер стоял на своем причале в Лоч-Биэге, пустое грузовое судно удалялось отсюда вниз по течению. Мой «Роллекс» показывал шесть часов. Утро было серенькое, но теплое, пахло соснами, вереском и морем. Я наклонился через борт и увидел в воде какого-то старикашку с серым лицом и черными сальными патлами. Отражение подрагивало от ряби. Такую дрожь я как раз и испытывал. Я отправился в рулевую рубку, вскипятил чайник и заварил густой черный чай. Потом разделся и сиганул через борт в воду, похожую на жидкий зеленоватый лед.
Нырнув на дно, я полежал на спине, пуская пузырьки вверх, где в тридцати футах надо мной они ударялись о темное брюхо «Флоры». Я чувствовал, что моя голова проясняется по мере того, как холод гонит кровь по моему телу. Потом я поднялся по трапу, натянул на себя джинсы и фуфайку и погреб к «Зеленому дельфину». Гектор был уже там.
— Я положил последний слой прошлой ночью, когда мы пришли, — сказал он. — Чтобы все подготовить к вашему появлению.
Мы оттащили в сторону полиэтиленовый навес и смотали электрические кабели. Изгиб борта был великолепен, а поверхность корпуса — безупречна, как яичная скорлупа.
— Превосходно, — сказал я.
Гектор кивнул, и его простоватое лицо сделалось солидным.
— Услуга за услугу. Теперь схожу позавтракать.
А я вытащил ящик с инструментами и добрых пару часов все чистил и налаживал. Часов в десять я услышал на причале напевающий звонкий женский голос. Это была Фиона в просторных джинсах и старенькой твидовой куртке с цветком в петлице. За плечами у нее висел рюкзачок. Ее глаза были такими же ясными, как вода сегодня утром.
— Бог мой, да вы, похоже, еще не закончили, — удивилась она. — Ну а что произошло там, у Салливанов?
— Морэг Салливан не нужен адвокат, — сказал я. — Ей нужна полиция.
— Если полиция доберется до нее, они первым делом опустошат сарай Джимми, — сказала Фиона. — А это все, что он ей оставил. Затем они зададут ей уйму глупых вопросов.
— Лучше бы они поговорили с Дональдом Стюартом, — заметил я. Фиона рассмеялась:
— Дональд провел год в тюрьме Барлинни за то, что чуть не убил одного парня, который искромсал его браконьерские сети. Да он не обратится к легавому даже за ведром воды, если его дом будет гореть.