Тропа барса

Катериничев Петр Владимирович

Потом она встала. Подошла к Гончарову. Попыталась приподнять его, но он был слишком тяжел.

Правая рука висела плетью; пуля, казалось, перерубила ее. Аля снова попыталась тащить мужчину — ничего не получалось.

— Олег, Олежек, ну пожалуйста, очнись…

Теперь она снова плакала. От собственного бессилия. Кое-как перевязала руку.

Потом — добежала до машины, включила зажигание. Когда-то, еще в экспедиции, она пыталась научиться водить, но скорее для форсу. Теперь стартер запускался, машина взбрыкивала, как живая, и глохла;

Заставить мотор заурчать удалось, наверное, лишь с десятой попытки. Аля мягко отпустила

сцепление и подрулила к самому обрыву. Кое-как подхватила Гончарова, втянула его на заднее сиденье. Набралась храбрости, посмотрела вниз.

Тело Маэстро лежало неподвижно. Волны добегали до его ног и, наверное, касались его ласково, словно щенки, шершавыми солоноватыми языками…

…Аля мягко съезжала вниз. Дорога расплывалась, девушка протянула руку, протереть стекло, и только тогда поняла, что плачет. Слезинки катились по щекам одна за другой, делая стекло размытым, будто в дождь.

Глава 69

Мужчина был невысок ростом; водянистые глазки под жесткими кустиками бровей смотрели рассеянно, не задерживаясь ни на одном предмете более нескольких секунд; жидкие белесые волосы были гладко зачесаны назад, но сбоку был выделен безукоризненно гладкий пробор, по моде кадровых работников КГБ тридцатилетней давности, перенятой ими, возможно, у киношных фэбээровцев из американских фильмов тридцатых-пятидесятых годов, тем более что никто, кроме тех, кто боролся за чистоту идей и нравов в те далекие времена, не имел возможности эти фильмы видеть.

Костюм был сшит отменно; в покрое была отдана дань и тем самым традициям: смотрелся он достаточно консервативно и значимо. На ногах мужчины были надеты простые черные ботинки, но опытный взгляд сумел бы определить, что штиблеты не просто стилизованы под простецкие: это была прекрасной выделки змеиная кожа, а сама модель даже не из бутика — спецзаказ.

Как ни странно, несколько старомодный наряд мужчины вполне гармонировал с громадным, оформленным в самом современном дизайне кабинетом. Огромное окно во всю стену, полуприкрытое жалюзи, в ясный день открывало изумительный вид на столицу; и все же в кабинете была и своя странность: в специальной нише громоздилась уменьшенная авторская копия знаменитой скульптуры Вучетича «Перекуем мечи на орала», что украшала площадь перед зданием ООН в Нью-Йорке.

Мужчина отошел от окна. День был блеклый, половину Москвы заволакивала дымка…

Если честно, ему не нравился этот кабинет. Но времени нужно соответствовать.

Если ты этого не делаешь, оно бежит дальше уже без тебя. Но… Что-то должно оставаться и неизменным. Только неизменное придает этой жизни надежность.

Несокрушимую надежность.

В задней стене была дверца, она вела в другое помещение. Там было четыре комнаты, роскошная ванна с джакузи, медицинский центр и небольшой кабинет; этот был оформлен традиционно: темными панелями мореного дуба, на окнах — тяжелые портьеры, старинный стол, устеленный зеленым бархатом под зеленой же лампой, императорский чернильный прибор — вот и все излишества того кабинета. В первом, представительском, мужчина принимал посетителей, во втором — приближенных сотрудников. Там же работал он сам.

Мужчина подошел к окну: улицы и дома внизу терялись в дымке. И ему самому было зябко. Вставал он ровно в шесть, не торопясь принимал ванну, выпивал стакан крепкого чаю, просматривал принесенные для него бумаги; ровно в одиннадцать был завтрак.

Сейчас он вспомнил прочитанные донесения, уточнить все для себя неясное можно было теперь же, но… Время завтрака. Привычки этого человека были настолько устоявшимися, что изменить что-то в распорядке его не заставила бы даже начавшаяся мировая война. Тем более война его никак не пугала. Это было его работой.

Мужчина открыл дверцу и прошел во второе помещение. Миновал короткую анфиладу и оказался в столовой. Уселся за укрытый белоснежной крахмальной скатертью стол.

Пробило одиннадцать.

Дверь бесшумно растворилась. Пожилая женщина вкатила тележку и за минуту умело сервировала стол: пшенная каша в тарелке, кусочек свежайшего сливочного масла, крупное, сваренное всмятку яйцо, кусочек белого, еще горячего хлеба с румяной хрустящей корочкой.

Мужчина не проронил ни слова. Повязал салфетку — и вовсе не потому, что был неаккуратен: таков был многолетний ритуал. Намазал желтым маслом горячий хлебец, добавил в кашу ложечку варенья и сосредоточенно приступил к еде. Он ел так, будто выполнял очень важную и нужную работу, получая от этого не просто радость насыщения, но тихое, невосторженное удовольствие. Удовольствие прочности, неизменности мира. Той неизменности, какую создал он сам.

Как только он покончил с кашей и яйцом, женщина внесла на подносе кофейник и чашку. Аромат ячменного кофе разлился по комнате. Мужчина не позволял себе никаких наркотиков, даже таких общепринятых, как кофе или сигареты.

Впрочем, нет: по утрам он разрешал себе стакан крепкого чаю, который составлял всегда сам. Редкие и изысканные индийские сорта из Верхнего Ассама и Дарджи-линга первого мартовского сбора он смешивал с июльского сбора цейлонским, выращенным на высокогорных плантациях Димбулы, и добавлял пятую часть знаменитого северокитайского, из провинции Фуцзянь. Настой этого чая, богатый, насыщенный, густо-янтарного цвета, отличался исключительным ароматом и легкой бархатистостью.

Так стоит ли считать такой напиток наркотиком? Если да, то своеобразным…

Вдыхая аромат, любуясь его цветом, смакуя вкус, мужчина представлял, как десяти-двенадцатилетние девочки на утренней заре нежными пальчиками обрывали с отборных кустов только три избранных листка… Более старшие могли бы и поумствовать, сорвать четыре, а то и пять листиков и тем потерять сортность чая.

К тому же это была традиция.

Столь высокосортного чая в мире собиралось всего несколько десятков килограммов, стоил он куда дороже золота, но… Ведь это была единственная невинная роскошь, какую мужчина себе позволял. Впрочем, было и еще одно исключение: по субботам, вечером, он выпивал либо три рюмки водки, либо стакан хорошего вина, либо бокал хорошего коньяку. Особенно он ценил «Курвуазье» из урожаев девятнадцатого, тридцать второго и сорок девятого годов нынешнего века.

Суббота была днем отдохновения от трудов, чтения. Как воскресенье — временем уединенных пеших прогулок и раздумий. За два установленных себе самому выходных он делал все, чтобы устать от отдыха и в понедельник приступить к работе целенаправленно и с азартом. Но это не был азарт наркомана или игрока; это был хорошо рассчитанный азарт делового человека. Спокойного, неторопливого, умного.

У мужчины в его семьдесят шесть лет было отменное здоровье, никаких иллюзий и всего одна цель: удерживать и укреплять ту власть, какой он обладал.