Трон
Шрифт:
Стена дождя, медленно спускавшаяся с гор, докатилась до долины, взяла в осаду поле битвы, стала делить воюющие стороны, за считанные минуты превратила вытоптанную лошадьми и людьми землю в топкое болото, полное оружия, мяса, крови, рвоты и испражнений.
— Разворот! Еще разворот! Не оставлять их в живых! — командовал Хэндэр.
Его колесница закружилась на месте, вдавливая в землю раненых скифов, перемалывая их кости, черепа, разрывая спицами внутренности тем, кто пытался встать, пока одно из колес не оказалось в яме, полной воды и вязкой жижицы. Кони потянули и остановились: то ли выбились из сил, то ли
Но неприятель неожиданно пропал, словно растворился в сплошной серой завесе ливня. И невозможно было понять, где идет сражение, шум дождя и гром перекрывали и лязг мечей, и ржание лошадей, и человеческие голоса…
***
Почти одновременно с колесницами справа перешел в атаку эмуку Набу-Ли.
Рабсарис Бахадур, находившийся в подчинении Набу-Ли, был молод и неопытен, но у него имелись два положительных качества, благодаря которым он стал правой рукой наместника Хальпу: богатство его отца, купца из Сиппара, и безусловная преданность своему господину.
Рабсарису понадобилось два часа, чтобы собрать и привести в боевую готовность спешно отступившие или бежавшие под натиском врага войска, а потом еще час, чтобы отправиться в бой (несмотря на то, что Гульят дважды посылал к нему гонца, требуя выступить на помощь Ишди-Харрану и помочь Набу-Ли, бьющемуся в полном окружении). И хотя удар получился слабым, — Бахадур сначала бросил вперед легкую пехоту, которую тут же опрокинули скифы, после чего тяжелые пехотинцы пошли в сражение без какого-либо прикрытия, — враг вынужден был отвечать на новую угрозу. Это и позволило Ишди-Харрану перебросить сотню Шимшона в центр.
Ашшур-ахи-кар, заметив, как стремительно меняется ситуация, вышел из боя, дабы понять со стороны, что можно предпринять, откуда взять необходимые резервы, как не дать ускользнуть из его рук победе, в которую он почти поверил.
Почти четверть часа ему пришлось идти до своей колесницы, стоящей в тылу. Не было никакой возможности поставить ногу, чтобы не наступить на чей-нибудь труп, чью-то оторванную конечность или снесенную голову. Один раз он упал, поскользнувшись на кишках, намотанных на наконечник копья, проводил взглядом кровавый след, тянущийся шагов на двадцать, увидел на другом его конце умирающего воина, такого хрупкого, что его можно было принять за девушку. Он тщетно пытался затолкать внутренности назад в живот, стонал, корчился от боли, плакал, молился…
— Как тебя зовут? — подойдя к нему, тихо спросил Ашшур.
Воин нашел в себе мужество ответить, несмотря на то, что каждое слово причиняло ему неимоверные страдания.
— Ноам, Ноам… из Ниневии…
— Ты храбро сражался, Ноам, — сказал ему командир, присаживаясь рядом и незаметно доставая кинжал.
— Мы победили?
— Да. Мы победили.
— Я поспорил… с другом, что… что мы победим. Он не верил… Мой друг… Нинуйа из Калху… Как больно… Как больно…
По его щекам текли слезы, стонать больше не было сил.
— Дай-ка я помогу тебе, — сказал Ашшур, расстегивая воину доспехи.
Но
Возница, еще издали заметив своего господина, нелепо взмахнул руками: вперед не проехать. Ашшур-ахи-кар устало покачал головой, озабоченно посмотрел вокруг, потом на небо, — ливень усиливался с каждой минутой, — подумал: «Знаешь, Ноам, а может быть, ты и выиграл свой спор. Этот, первый день остался за нами. А имея в виду соотношение сил, скажу: это большая удача. Может быть, боги все-таки не лишили нас своей милости».
Над горами сверкнула молния, следом — другая. Затем загрохотало. Небо слилось с землей и отступило перед водной стихией. С горных склонов вниз потекли мутные потоки бурлящей воды, несущей камни, комья грязи, вырванные с корнями деревья. Вышедший из берегов ручей на правом фланге армии Ашшур-аха-иддина, превратившись в полноводную реку, заставил забыть о бое и скифов, и Набу-Ли. Через некоторое время отступление стало повсеместным. Командиры больше не управляли своими отрядами, потому что не видели ничего дальше вытянутой руки, воины не знали, куда идти, где чужие, а где свои, лошади стали передвигаться по полю боя медленнее пехоты, колесницы вязли в грязи.
Раньше времени сгустились сумерки, и тогда обе армии позабыли о битве окончательно. Даже те, кто еще сражался, не утолив жажду крови, вынуждены были опустить оружие и пятиться назад, кто в укрепленный лагерь, кто — в голую степь.
Арад-бел-ит, понимая, что уже ничего не поправить, что победа упущена, приказал отправить на поле боя больше санитаров и рабов, чтобы спасти тех, кто завтра еще мог держать меч. Разослал гонцов своим командирам, требуя их на военный совет с отчетом о потерях. Сам же еще долго стоял на валу, ничего перед собой не видя, полный мрачных предчувствий, не понимая, почему от него отвернулись боги.
Он уговаривал себя: еще не все потеряно, ничейный исход первого дня битвы — не худшее начало для этой войны. Но здравый смысл подсказывал, что только чудо теперь может спасти его от поражения. В чудеса Арад-бел-ит не верил, и единственное, что ему оставалось, — надеяться на ту последнюю ловушку, которую он так долго расставлял своему брату. На то, что она сработает не сегодня так завтра. Все, что ему было надо, — смерть Ашшур-аха-иддина.
А тот, о ком он думал, в это же самое время находился на другом конце усеянной человеческими жертвоприношениями равнины, на своем наблюдательном пункте, устроенном на возвышенности. Гонцы от Гульята, Скур-бел-дана, Набу-Ли сообщили царю об отступлении врага, о том, что атака отбита, войска приводятся в порядок и, насколько возможно, готовятся к отдыху.
Царь, промокший до нитки, смертельно уставший не столько физически, сколько от истраченного духа, после этого заторопился, направился к ожидавшей его колеснице, чтобы вернуться к себе в шатер, где его уже ждали сухая одежда, теплая постель, подогретое вино и только что приготовленное мясо молодого оленя. Следом за царем шли жрецы (тоже измученные этим бесконечным днем, особенно в силу своего преклонного возраста), тихо обсуждали счастливый исход сражения, каждый не преминул сказать другому о своей вере в царя, не столько надеясь, что эти слова будут ему переданы, сколько стремясь избежать ложных обвинений.