Трон
Шрифт:
Внизу, под обрывом, негромко шумело море. Темная тень акации нависала над чашей старого фонтана.
— Элиза, хочешь, поедем со мной? Хочешь, я удочерю тебя? Ты увидишь мир. Ты будешь жить где захочешь и учиться чему пожелаешь.
— Я боюсь вас.
— Неправда. Ты уже давно никого не боишься.
— Почему вы относитесь ко мне не так, как к другим?
— Сейчас я не смогу объяснить. Потом, через много лет, ты сама поймешь. Ты тревожишь меня. Беспокоишь. Слишком многое… меня мучит, Элиза.
Было холодно. Круглая лужица на дне
Она стояла перед зеркалом, глядя в собственное незнакомое лицо. Она была старше себя. Взрослее тех девчонок, которым уже шестнадцать. Говорят, так бывает… И она рано постареет. Если бы не рейс одиннадцать ноль пять — она бы не была такой старой! Она отвернулась от зеркала. Отбросила его от себя; в глубине комнаты ждала процессия из нарядных женщин и торжественных мужчин. И она пошла по коридору из радостных людей, а рука ее лежала на сгибе локтя идущего рядом мужчины. Она не видела спутника, но ощущала ритм его шагов. Впереди ждала низенькая, увитая цветами тумбочка, из памяти всплыло слово — «алтарь»… Разве алтарь такой?.. Нарядные люди, полумрак, переполненные скамьи… Плотная, пышная людская цепь — и внезапная пустота, два свободных места, как будто из цепи вырвали звено…
…Она плетет ковер. И раз за разом пытается затянуть безобразную дырку, зияющую прямо посреди узора…
Два пустых бокала за праздничным столом. Темнота. Серый рассвет, пробивающийся из лоджии. Посапывание Даниэллы. Утро.
Госпожа Кормилица долго трясла ее руку и заглядывала искательно в глаза. Ее вещи были уложены еще вчера, и вместо двух сумок, с которыми Элиза приехала на Трон, поклажи оказалось на четыре больших чемодана.
Госпожа Кормилица улыбалась, и на дне ее глаз Элиза обнаружила печальную зависть. Сегодня вечером они улетят вместе. Сегодня вечером. После Игры… Сегодня вечером она бросит свой мяч с обрыва. Выбросит вместе с остатками детства, и призрак той давней, наивной надежды тоже полетит в пропасть — но прежде Элиза наиграется всласть, и может быть, ей посчастливится напоследок увидеть вместо облезлого мячика — голубой шар с очертаниями материков…
Очень трудно было решиться на эту Игру. И — невозможно отказаться.
Девчонки расступились при ее приближении. Им не положено знать — иначе умрут от тоски и зависти… Они расступились, потому что вот уже полгода она не Играла. А сегодня вытащила мяч и пристроилась к общей компании.
В парке царила весна. Торжественной молчаливой процессией они шли мимо самшитовых изгородей, мимо вечнозеленых кипарисов и весенних акаций, шли по аллеям, которые Элиза изучила до последнего шага. Шли к павильону; легко слетел с петель новенький замок, изнутри повеяло затхлым — но лампы уже горели вполнакала, и девочки, толкаясь, переступали порог, бегали, топали и с разгону катались по паркету, как по льду…
Элиза была последней. Она помедлила — и оглянулась. Пели цикады. Стоящий за ее спиной мужчина хотел что-то сказать — но промолчал. Ей вспомнился последний сон. Она много раз себя спрашивала, случайно ли прихотливый танец стократно измененной
Его лицо… Он будто просчитывал в уме уравнение с тремя, нет, с сотнями неизвестных, с тысячами…
— Решаете задачку? — улыбнулась Элиза.
— Мою задачу невозможно правильно решить.
Его лицо было очень близко, и ей показалось, что он стареет. Рывком. На много-много лет. Но в парке смеркалось, а сумерки обычно лгут.
— Играем!
Море огней. Она жалела, жалела, жалела… Она пропустила так много; она сама себе укоротила время свободы и беззаботности, время, когда летают мячи, когда хочется смеяться и плясать, и лица подруг кажутся милыми, родными…
— Я! Знаю! Пять! Имен! Мальчиков!! — Я! Знаю! Я! Пять! Знаю! Имен! Пять!..
Расплетенный ковер с бесконечным множеством узелков. Разбегающиеся нити…
Что за ОШИБКА случится сегодня — в курсах ли валют, в направлении рек, или в парламентском голосовании? Или безвестная негритянка в глухой деревушке родит вместо девочки — мальчика — все это мироздание, разминаемое, будто шкура в руках кожемяки…
Ей не было страшно. Было весело и легко. Тук-тук-тук…
— Я… знаю… Я ничего не знаю.
— Элиза!!
Все мячики в зале исчезли. Остался один — у нее в руках. И вот она идет, шествует, плывет по паркету — повелительница мира…
«Миром очень трудно повелевать». — Пять! Номеров! «Мою задачу невозможно правильно решить». Пауза. Что за пауза, ведь именно сейчас он должен выкрикнуть решающее, пятое слово.
Она не видела его лица.
— РЕЙСОВ! — тугая волна звука захлестнула зал, едва не сбивая Элизу с ног.
Его ли это голос? Или рев самолетных турбин?!
— Одиннадцать ноль один! — голос едва удерживался на грани срыва.
— Одиннадцать ноль два! Одиннадцать ноль три! Одиннадцать…
Обморочное состояние. Ползут, расползаются швы мироздания. «Система… дисбаланс… в тартарары». Ей казалось, что она смеется. Маленький голубой шарик кружился у нее на ладони. Падал, падал, падал… самолет компании «Эо» падал, неуклюжий, как все птицы… с отказавшими моторами… Она подставила ладонь и удержала его — в нескольких метрах над бешено несущейся землей.
— Мы вернемся через неделю, — сказала мама. — Не дразни тетушку и делай уроки вовремя. А летом мы поедем вместе в круиз.
— Если бы твоя мама не боялась самолетов, — засмеялся отец, — мы бы обернулись быстрее.
Багажник чавкнул замком, машина выехала за ограду дома с красной черепичной крышей и развернулась, чуть не задев стоящий напротив автомобиль. Девочка помахала рукой на прощание и поднялась на крыльцо. В кресле-качалке лежал плед старой и немного выжившей из ума тетушки, толстая книга в черном переплете, которую тетушка читала с утра до вечера, причем одну и ту же страницу и круглый резиновый мяч, которым тетушка, измученная артритом, разминала пальцы. Девочка пару раз подбросила мячик.