Тролльхеттен
Шрифт:
— Ты… тоже?
«Что, тоже?» — подумал Мартиков и даже открыл уродливую пасть, дабы что-то сказать, но тут одна из пуль пробила навылет корявую переднюю лапу оборотня.
— Попал в него! Попал! — заорали среди стрелков. Влад опять лежал лицом вниз и вжимался в холодный асфальт. Его не волновало, кто в кого стреляет, хотелось лишь поскорей обраться из зоны огня.
Павел Константинович протяжно завыл от резкой боли и на трех лапах припустил вниз по улице, спасая свою мохнатую шкуру. С пораненной лапы срывались крупные капли темно-красной крови и обильно орошали асфальт.
На первые трупы собак он наткнулся уже квартал спустя. Команда, зачистившая улицу, сейчас выкуривала оставшихся в живых псов из соседнего двора. Животные выли на разные голоса, и смысл этих воплей был предельно ясен: «Пощады, пощады»! Но четвероногих в плен не брали — с грохотом выстрелов оборвались жизни ищущих спасения мохнатых беглецов.
Позднее Владимир Белый, один из участников отстрела (имеющий ружье и состоящий в охотничьем товариществе), опорожняя на пару со своим соседом Семеновым бутылку «Пьяной лавочки», жаловался:
— Как вспомню, так дрожь берет! Ружье на них наведешь, а эти хвостатые так на тебя смотрят, и у них, ей-Богу, слезы из глаз катятся? Где ты видел, чтобы собаки плакали?
Семенов выразил свое авторитетное мнение в том смысле, что собаки плакать не могут — нет у них слезных желез.
— Дак и я знаю, что нет, а они в три ручья! И на них таких ружье наводить и в кровь… Не поверишь, мне эти псы иногда по ночам снятся. И запах, ну, на следующее утро, когда их сжигали. Шашлыки с тех пор вообще не ем.
— Это зря, — сказал Семенов, — отличная закуска.
Охотники запрудили весь город, то и дело Мартиков напарывался на группы стрелков, и те, видя крупную мохнатую тварь, тут же открывали огонь. Спасаясь от них, он бежал все дальше и дальше, все сильнее забирая к востоку. Была мысль прорваться к речке и схорониться там, в прибрежных зарослях, но он ее тут же отмел как явно неудачную. Заросли эти были любимым местом пребывания дворовых собак.
И в этом он был прав — этой же ночью заросли сожгли, обильно окропив бензином и запалив с одного конца. Не прошло и пятнадцати минут, как с противоположного края зарослей выскочила задыхающаяся собачья стая голов в пятнадцать и попыталась штурмом прорваться на Верхнемоложскую. Их было так много, что попытка штурма почти увенчалась успехом, и трое людей были серьезно покусаны. Одного из охотников вдобавок ранил собственный потерявший голову напарник, целившийся в кидающихся на людей псов.
Можно было пересечь «черепашку» и найти убежище в Нижнем городе, где не было этих открытых всем ветрам строгих и прямых проспектов. Но на «черепашке» стоял патруль, выглядящий на этом бревенчатом, словно взятом из сказок, мостике подобно многоногому, ощетинившемуся сотней шипов и клыков, дракону. Глаза-фонари шарили по мутной воде и ловили случайные цели на берегу. Тут же лежали три собаки, издырявленные до состояния решета — патрулю явно было скучно. Из-за реки доносилась отдаленная канонада, и ветер приносил запах горелого пороха.
Мартиков развернулся и побежал обратно, по малой Верхнемоложской. На трех лапах бежалось медленно, и он, стиснув
Стрельба слегка отдалилась, здесь по улице охотники уже прошли, оставив за собой остро пахнущие гарью гильзы и расстрелянных животных, некоторые из которых были еще живы, лежали на боку и дышали все реже и реже. На перекрестке со Статной улицей Мартиков вдруг столкнулся с еще неотстрелянными собаками. Замер, уставившись на них. Двое, крупные серые псы. Они тоже замерли, напряженно глядя на Мартикова. Зубы не скалили, и оборотень вдруг понял, что это вовсе не собаки. Это волки и они чувствовали собрата в Павле Константиновиче.
«Но нет! — подумал он. — Не теперь. Раньше я мог быть вам, собратом. А теперь я человек!»
— Челвек! — рявкнул он. Волки вздрогнули и припустили вверх по улице, а Мартиков следом, памятуя о том, что если животные выжили на этой улице, то значит у них есть своя ухоронка.
Но тут он ошибся, на все том же перекрестке Школьной со Стачникова он нарвался на патруль. К счастью, сначала они увидели волков и стали стрелять по ним. Животные заметались, а потом кинулись в один из дворов. Позади тоже начали стрелять, на этот раз уже в самого Павла Константиновича. Передние помедлили, кто-то крикнул:
— Вон еще один, здоровый!
Сам того не зная, Павел Мартиков спас волков от верной гибели. Именно из-за него охотники замешкались при входе во двор и дали сердобольной бабке время, чтобы спасти зверей.
Задыхаясь, на подкашивающихся лапах полуволк кинулся в противоположный двор, где, не сбавляя темпа, заскочил в один из темных подъездов. Четверо стрелков осторожно вошли на прилегающую к подъезду площадку. Фонари цепко шарили вокруг, высвечивали отдельные предметы с потусторонней ясностью, как на фотовспышке.
— Где он? — спросил один из загонщиков. — Двор глухой.
— В подъезд не мог заскочить?
— Не, это ж собаки… Стой, там и вправду кто-то есть.
Луч света поднялся от земли и уставился в темное ободранное нутро подъезда, которое в этом освещении выглядело на редкость непривлекательно. Унылое матерное граффити на стенах казалось древнеперсидскими фресками, а сам коридор — на удивление зловещей гробницей. В глубину, где затаился Мартиков, свет не проникал. Охотник осторожно подошел к дверям подъезда, подумав, крикнул:
— Эй, тут кто есть?
Мартиков напрягся и, придя во временное согласие с губами и языком, с усилием выдавил:
— Я…
— А, черт! Да это бомж какой-то! — донеслось снизу. — Лыка не вяжет.
Снаружи закричали в том смысле, что раз так, то пора выходить из двора и заниматься насущными делами, благо еще много по городу бегает мохнатых-блохастых, не отстрелянных.
Ушли. До самого утра Павел Константинович Мартиков просидел там, где нашел спасение — на лестничной клетке. С первыми лучам зари дверь площадкой выше открылась, и из нее появилась древняя сморщенная бабка с неизменными оцинкованными ведрами — как и многие в городе, собралась спозаранку за водой. Увидев полуволка, глухо вскрикнула, но Мартиков тут же осадил ее, грубо рыкнув: