Тролльхеттен
Шрифт:
Один раз видели одиночку — одетая в рванье человекообразная фигура поспешно рванула прочь из луча света, словно он был безмерно губителен для нее. Глава, впрочем, утверждал, что эти ночные создания — уже давно не люди.
— Надо было его шлепнуть! — крикнул один из бойцов.
— Сиди! — сказал Алексей, — не до этих сейчас.
Потом встретили пару «чумных», глупо улыбнувшихся при виде машины. Этих, напротив, объехали как можно дальше, словно боясь заразиться. Коготь уверенно вел машину. Подле Старого Моста они свернут налево, и там будет рукой подать до бомбоубежища.
Впереди
— Крысы!!! — крикнул Коготь, отчаянно тормозя.
Впереди, в свете фар разворачивалась жемчужная «БМВ», тоже вся сияющая разноцветными огнями и полная людей. Чужие курьеры. Курьеры «катакомбников». Их что, тоже послали донести весть, и они тоже поехали в объезд?
Бойцы лихорадочно заряжали оружие.
— Спокойно! — крикнул Барышев, ощущая тяжелый холод в груди, — спокойно. Они не будут стрелять. Они нас пропустят…
Из «БМВ» лихорадочно выскакивал народ. Грохнул выстрел, и первая же пуля, пробив лобовое стекло угодила в лицо Когтю. Алексей выпрыгнул наружу, в гремящую от выстрелов ночь — «Кастанедовцы» не жалели патронов.
«Они не должны были! Не должны!» — вертелось в голове у Алексея Барышева, потому что если они первыми открыли огонь, это значит…
Со стороны «БМВ» в воздух взвился темный предмет размером с яблоко, и свет фар на миг высветил на нем рубленые грани. Барышев один успел увидеть его, и, прижимая оружие к груди, кинулся вправо, к реке. Там кусты, там можно будет отсидеться.
За спиной раскатисто громыхнуло, бежать стало легче, а потом оказалось, что он уже не бежит, а летит, обдирая лицо и руки о жесткие, скидывающие листья, ветки. «Мерседес» позади исходил желтым пламенем.
Алексей тяжело упал на землю, но тут же вскочил и побежал вдоль реки, безумными глазами глядя на болезненно желтую луну, что отражалась в незамерзающих водах Мелочевки.
Добежать до «Кастанеды», рассказать главе, что они начали стрелять первыми, а это значит война. До полного истребления, после которой только одна община останется под этим вечно закрытым солнцем. Как не вовремя, как все это тяжело…
Непрерывно уменьшаясь в численности, люди города меж тем по-прежнему увлекались своими вечными игрушками — войной, насилием, грабежом. Словно это могло спасти их от Исхода. Словно убийство соседа могло сделать их бессмертными.
А эти двое жили друг другом. Так бывает, когда новообразовавшаяся семья успешно сопротивляется неприятностям, приходящим извне, черпая уверенность и силы у второй половины. Иначе как объяснить, что они так и не примкнули ни к какой общине, образовав свою, крохотную. Вот только черпать силы становилось все труднее и труднее.
Он познал, что такое быт. Он узнал, каково быть добытчиком, опорой и надеждой.
Ему не понравилось.
Ему было тяжко бремя ответственности, он хотел стихов и красивых высоких слов. Он хотел восхитительных закатов и прогулок одуряюще пахнущими летними ночами.
А она уже не хотела, потому что нашла свое женское счастье.
Он сбивался с ног, ходил за водой, доставал пропитание и дрова для их убогой печурки, хотя делать это становилось все труднее и труднее. Ему было противно, и вечерами, глядя на свои руки, бывший поэт и мечтатель с тягостным чувством замечал, как они огрубели. Трудно кормить семью человеку, который до недавнего времени с трудом управлял собой.
А теперь у него на шее было двое. Жена, и, как уродливый требовательный младенец, ее старая мать. Совершенно помешавшаяся старая бестия твердо решила довести его до ручки. Не вставая со своей дурнопахнущей лежанки, дотягивалась до домашних единственной оставшейся у нее конечностью — речью. Вернее ором, воем. Могла поднять всех в два часа ночи с сакраментальным требованием воды. Он сжимал зубы и выполнял требования старухи с поелику возможной безропотностью, но внутри все переворачивалось. А старая карга, страдая затаенной к нему ненавистью, не упускала возможности подколоть нежданно появившегося зятька, и хотя давно уже выжила из ума, прекрасно знала — он это ненавидит.
На фоне вот этих бесконечных надрывных воплей и проходила их семейная жизнь. Он совсем перестал писать стихи — просто не успевал, была бездна работы, а если даже и выдавалась свободная минутка, сама атмосфера не давала возможности нормально сосредоточиться. У него не было своего угла в пропахшей экскрементами двухкомнатной квартире. А покидая это смрадное гнездышко, он начинал видеть все остальное. То, что пропустил, пребывая в мечтах теплыми вечерами прошедшего лета — неприглядность обезлюдевших улиц, пустые темные дома, холод и все тот же запах фекалий: последствия неработающей канализации.
Жена его не поддерживала. Ее можно было понять, как никак на ее хрупких плечах тоже висела чугунная ноша семейного быта, и ненамного меньше, чем у супруга. Но ладно, быт. Его можно было перетерпеть. Но вот сама она, эта хрупкая, умеющая слушать, особа, вдруг переменилась, и не в лучшую сторону. Ее тупая практичность выводила его из себя, и не раз, и не два уже закрадывалась в голову бывшему холодному моралисту неприятная, тягостная мыслишка — а что, если его любовь, его идеал на самом деле вот такая и есть? И это ее нормальное состояние. Он не хотел верить, но что если она действительно была зеркалом? Он увидел в ней отражение своих привычек и решил, что нашел родственную душу? Ему хотелось говорить о высоком, ее волновали насущные проблемы.
Она была права, так как, только сосредоточившись на быте, можно было выжить в нынешнем городе.
Но как это раздражало!
Они стали ссориться. Как обычно бывает, по пустякам — плохо приготовленная еда, неубранная постель, бабке не вынесли горшок. Жена кричала, он уходил в себя, замыкался и отвечал однословными фразами. Наивный, он полагал, что мужчина не должен кричать. Впрочем, пришло время, когда и эти мечты были растоптаны грубой кирзой повседневности. Он озлобился, ему все надоело. Но вот так, бросить все и уйти он уже не мог, впервые в жизни познав что-то, отличное от своего обычного одиночества, он решил оставаться до последнего.