Трое
Шрифт:
"Судят, а сами щупают её глазищами-то", - думал он, крепко сжимая зубы. И ему хотелось крикнуть Петрухе: "Ты, жулик! О чём думаешь?"
К горлу его подкатывалось что-то удушливое, тяжёлый шар, затруднявший дыхание...
– Скажите мне... э, Капитанова, - лениво двигая языком и выкатив глаза, как баран, страдающий от жары, говорил прокурор, - да-авно вы занимаетесь проституцией?
Вера провела рукой по лицу, точно этот вопрос приклеился к её покрасневшим щекам.
– Давно.
Она ответила
– Как именно давно?
Вера молчала, глядя в лицо Громова широко раскрытыми глазами серьёзно, строго...
– Год? Два? Пять?
– настойчиво допрашивал прокурор.
Она всё молчала. Серая, как из камня вырубленная, девушка стояла неподвижно, только концы платка на груди её вздрагивали.
– Вы имеете право не отвечать, если не хотите, - сказал Громов, поглаживая усы.
Тут вскочил адвокат, худенький человек с острой бородкой и продолговатыми глазами. Нос у него был тонкий и длинный, а затылок широкий, отчего лицо его похоже было на топор.
– Скажите, Капитанова, что заставляло вас заниматься этим ремеслом? спросил он звонко и резко.
– Ничто не заставляло, - ответила Вера, глядя на судей.
– Мм... это не совсем так!.. Видите ли... мне известно... вы рассказывали мне...
– Ничего вам не известно, - сказала Вера. Она повернула к нему голову и, строго взглянув на него, продолжала сердито, с неудовольствием в голосе: - Ничего я вам не рассказывала...
Быстро окинув публику одним взглядом, она обернулась к судьям и спросила, кивая головой на защитника:
– Можно не разговаривать с ним?
Снова в зале поползли змеи, теперь уже громче и явственнее.
Илья дрожал от напряжения и смотрел на Грачёва.
Он ждал от него чего-то, уверенно ждал. Но Павел, выглядывая из-за плеча человека, сидевшего впереди его, молчал, не шевелился. Громов, улыбаясь, говорил что-то скользкими, масляными словами... Потом, негромко и твёрдо стала говорить Вера...
– Просто - разбогатеть захотела... и взяла, вот и всё... А больше ничего не было... И всегда была такая...
Присяжные стали перешёптываться друг с другом: лица у них нахмурились, и на лицах судей тоже явилось что-то недовольное. В зале стало тихо; с улицы донёсся мерный и тупой шум шагов по камням, - шли солдаты.
– В виду сознания подсудимой полагал бы...
– говорил прокурор.
Илья чувствовал, что не может больше сидеть тут. Он встал, шагнул...
– Тиш-ше!
– громко заметил пристав.
Тогда он снова сел и, как Павел, тоже низко наклонил голову. Он не мог видеть красное лицо Петрухи, теперь важно надутое, точно обиженное чем-то, а в неизменно ласковом Громове за благодушием судьи он чувствовал, что этот весёлый
"Сознайся я - и меня так же вот будут... Петруха будет судить... Меня - в каторгу, а сам останется..."
Он остановился на этих думах и сидел, ни на кого не глядя, ничего не слушая.
– Н...не хочу я, чтобы говорили об этом!
– раздался дрожащий, обиженный крик Веры, и она завыла, хватая руками грудь свою, сорвав с головы платок.
Мутный шум наполнил залу. Все в ней засуетилось от криков девушки, а она, как обожжённая, металась за решёткой и рыдала, надрывая душу.
Илья вскочил и бросился вперёд, но публика шла навстречу ему, и как-то незаметно для себя он очутился в коридоре.
– Обнажили душу, - услыхал он голос чёрненького человека.
Павел Грачёв, бледный и растрёпанный, стоял у стены, челюсть у него тряслась. Илья подошёл к нему и угрюмо, злыми глазами заглянул в лицо товарища.
– Что? Каково?
– спросил он.
Павел взглянул на него, открыл рот и не сказал ни слова.
– Погубил человека?
– продолжал Лунёв. Тогда Павел вздрогнул, будто его кнутом ударили, поднял руку, положил её на плечо Лунёва и возбуждённо заговорил:
– Разве я? Мы ещё подадим жалобу...
Илья стряхнул с плеча его руку и хотел сказать ему: "Ты! Не закричал, небойсь, что для тебя она украла?" - но вместо этого он сказал:
– А судит Филимонов Петрушка... Правильно это, а?
– и усмехнулся.
Павел выпрямился, лицо его вспыхнуло, и он торопливо начал говорить что-то, но Лунёв, не слушая, отошёл прочь. Так, с усмешкой на лице, он вышел на улицу, и медленно, вплоть до вечера, как бродячая собака, он шлялся из улицы в улицу до поры, пока не почувствовал, что его тошнит от голода.
В окнах домов зажигались огни, на улицу падали широкие, жёлтые полосы света, а в них лежали тени цветов, стоявших на окнах. Лунёв остановился и, глядя на узоры этих теней, вспомнил о цветах в квартире Громова, о его жене, похожей на королеву сказки, о печальных песнях, которые не мешают смеяться... Кошка осторожными шагами, отряхивая лапки, перешла улицу.
"Пойду в трактир", - решил Илья и вышел на средину мостовой.
– Берегись!
– крикнули ему. Чёрная морда лошади мелькнула у его лица и обдала его тёплым дыханием... Он прыгнул в сторону, прислушался к ругани извозчика и пошёл прочь от трактира.
"Легковой извозчик до смерти не задавит, - спокойно подумал он.
– Надо поесть... Вера теперь совсем пропадёт... Тоже гордая... Про Пашку не захотела сказать... видит, что некому сказать-то... Она лучше всех... Олимпиада бы... Нет, Олимпиада тоже хорошая... а вот Танька..."