Трое и сын

Гольдберг Исаак Григорьевич

— А-а! Не уберегла маленького! Заморила!

— Такая разве уберегет! Да никогда!..

— Глядите-ка, гляньте! Оба хахаля провожают. Вот бесстыдство-то! Оба! Ни стыда, ни совести у них нет!

Захлебываясь от возбуждения, от радостного какого-то негодования, женщины отошли от своих ворот, двинулись в стороне за гробом, понесли за ним, за мертвым Вовкой, свою хитрую, пыльную мудрость, свою затасканную изъеденную временем правду. Девчонки кружились перед ними, подбегали к дрогам, заглядывали на Марию, на Александра Евгеньевича, на других. У девчонок был радостно восторженный вид.

Мария

ничего не замечала. Солодух, почувствовав нездоровое любопытство окружающих и уловив несколько громких возгласов, нахмурился, но промолчал. Он только быстро взглянул на Марию, но, установив, что до нее не доходит это праздное и нелепое любопытство баб, успокоился.

Дроги с гробом завернули за угол. За углом, сзади, остались женщины и девчонки, сзади остался старый двор, дымчатые от ветхости ворота и длинная лавка у калитки. Впереди, за взбиравшейся в гору улицей виднелись белая стена и голые деревья кладбища.

С кладбища Александр Евгеньевич увез Марию на извозчике к себе на квартиру. Он сообразил, что так лучше будет: не будут Марию тревожить знакомые стены, знакомые и привычные вещи, напоминая о Вовке.

Войдя к Александру Евгеньевичу, Мария устало опустилась на ближайший стул. Не раздеваясь, просидела она несколько минут молча, без слез, уставившись куда-то ничего невидящим взглядом. Потом подняла глаза, взглянула на Александра Евгеньевича и, горько усмехнувшись, произнесла:

— Вот и нет его... И никогда не будет...

Александр Евгеньевич протянул к ней руки и стал осторожно распутывать туго завязанную на ней шаль.

— Отдохни, Маруся. Я тебя чаем напою. Иззябла ты... Молчи, отдыхай и забудь.

29.

Вовку забыть было трудно. Когда Мария одиноко сидела в своей комнате и делала какую-нибудь работу, ей внезапно слышался то лепет его, то его тихий плач. Она соскакивала с места и устремлялась туда, где еще недавно стояла маленькая кроватка. Но там никого и ничего не было: Вовка стыл в промерзшей земле, кроватку слесарша вынесла еще в день похорон. Но, кроме вещей, напоминали о Вовке и люди. Возвратившаяся после дезинфекции домой Наталка вбежала в комнату и недоуменно остановилась, не найдя ни Вовки, ни его кроватки. И она с бессознательной жестокостью детей спросила:

— И где Вовочка?

И трудно было объяснить ей, что Вовки нет и никогда не будет.

А потом был ненужный, мучительный и истерзавший ее всю разговор с Николаем.

— Я знаю, — признался он, придя к ней дня через три после похорон, — что мне у тебя делать нечего. Но мне жалко ребенка и меня тянет сюда.

Он уселся и стал говорить о ребенке, о том, что вот теперь он, конечно, знает, что последняя ниточка, связывавшая их, порвалась и что она, Мария, отошла от него еще дальше и сделалась еще более недоступной, Но что поделаешь! Это свыше его сил. Он ошибся. Он поступил неправильно. Ему надо было порвать с той семьей и не выпускать из рук своего счастья...

Мария сжалась и старалась не слушать его. Он замечал ее настроение, махал на нее руками, успокаивал, что он сейчас вот немного еще поговорит и уйдет, но не уходил.

Наконец, он встал и пошел к двери. Там приостановился и глухо сказал:

—

Ну, прощай. Теперь ты, наверное, станешь по-настоящему женой Солодуха. Я знаю. Прощай.

И Мария вместе с облегчением от того, что он уходит, почувствовала мимолетную, как ожог, жалость к нему...

Вовку забыть было трудно. Но подошли большие заботы по вузу, надо было усиленно работать, нагоняя пропуски. Ждала спешная домашняя работа. Жизнь с ее главным и с ее мелочами захватывала Марию властно и цепко и мешала предаваться скорби. Этому много помогал и Александр Евгеньевич. Он не оставлял Марию наедине с ее мыслями, он заваливал ее работой. Он снова повел ее на собрания в клуб, на завод. Он знал, что жизнь сильнее смерти.

И Мария начала понемногу отходить, согреваться, успокаиваться. К ней постепенно стал возвращаться вкус к жизни. Робкая, но теплая улыбка все чаще и чаще стала трогать ее губы и зажигаться в ее глазах, И по мере того, как возвращалась к ней ее, прерванная на несколько мгновений болезнью и смертью Вовки сверкающая молодость, она острее почувствовала, оставаясь одна в своей комнатке, одиночество. Ей нужен был человек, который был бы всегда, все время с нею. Она зябко куталась в платок и опасливо поглядывала в углы, когда вечер заставал ее одну в комнате. И с непосредственной пылкою откровенностью она удерживала у себя подольше Александра Евгеньевича, в его присутствии чувствуя себя защищенной от непонятных страхов, от одиночества, от холодной пустоты.

30.

Вечером, когда Александр Евгеньевич, торопясь закончить какую-то спешную работу, ушел от нее, Мария вышла на хозяйскую половину. Вся семья сидела за столом и каждый делал свою работу. Но, несмотря на то, что они ушли как будто целиком в свои занятия, чувствовалась крепкая связь у этих людей друг с другом. Чувствовалось, что каждый ощущает другого, что каждый полон другим и всеми. Даже Наталка, кропотливо и сосредоточенно возившаяся с какими-то тряпочками, была спаяна этой дружной и теплой общностью семьи. Мария почувствовала это. Мария укололась завистью.

— Садитесь с нами! — сказал Сорокосабель, отодвигая от себя газету. — Поди, скучно одной.

— Да, взгрустнулось, — созналась Мария.

Фекла Петровна очистила возле себя место за столом, и Мария села. Наталка подняла на нее свои лучистые глаза и серьезно и деловито, как взрослая, посоветовала:

— Давай, тетя Маруся, я научу тебя с куколками играть. У меня куколки умненькие-умненькие! Пвавда, пвавда!

— Сиди ты, егоза! — ласково остановила ее мать. — Разве большие в куклы играют?

— Вовочки нету, — серьезно поглядывая на мать и на Марию, продолжала Наталка свое, — ну, я гараву, с куколками играть...

У Марии дрогнули губы. Слесарь нахмурился, Фекла Петровна пригрозила дочери пальцем. Но Мария превозмогла свое волнение и попыталась улыбнуться:

— Нету, нету Вовочки...

— Об чем говорить! — с неестественным оживлением, под которым скрывалось смущенье, вмешался снова слесарь. — О мертвом что тужить!

— Ты, тетя Маруся, — неугомонно вязалась Наталка, не принимая и не слушая предостерегающих окриков матери, — нового Вовочку купи... Пиди на базар и купи!