Триумвиры революции
Шрифт:
Марат не только был ближе к народу, нежели его оба союзника; раньше других триумвиров разгадал он подоплеку политической игры Жиронды и крепче других пригвоздил ее к позорному столбу. Его удары были особенно болезненными для самолюбия "государственных людей"; да что самолюбие речь шла о самой жизни. Ибо, в отличие от Дантона, втайне желавшего мира с Жирондой, в отличие от Робеспьера, все еще мечтавшего о "легальном" устранении Жиронды, Марат рано проникся идеей восстания народа как единственной формой борьбы и рано протянул
Но вместе с тем после его знаменитого выступления в Конвенте 25 сентября 1792 года жирондисты, понявшие мощь и силу своего главного врага, долгое время боялись его дразнить, стараясь отыграться на Дантоне и Робеспьере, и если действовали против Друга народа, то лишь из-за угла, применяя хитрые уловки.
Так, еще в марте они добились закона, запрещавшего депутатам Конвента издавать газеты. Закон метил прямо в ненавистного журналиста: теперь ему оставалось либо сложить депутатские полномочия, либо отказаться от "Газеты французской республики".
Но Марат лишь посмеялся над глупостью своих врагов.
Он тут же прекратил издавать "Газету французской республики" и одновременно приступил к изданию... "Публициста французской республики" ведь декрет не запрещал, да и не мог запретить, все виды периодической печати!..
Зато в новом органе Друг народа удвоил силу разоблачительной кампании против Жиронды.
Жирондисты чувствовали и понимали: если не будет нанесен мощный контрудар сейчас же, завтра, быть может, окажется поздно.
Между тем именно в эти дни общая обстановка стала оборачиваться для них довольно благоприятно. Соотношение сил в Конвенте снова сложилось в их пользу: в первой декаде апреля многие депутаты-монтаньяры уехали с миссиями на фронт и в мятежные департаменты.
Вот теперь-то и нужно было действовать. Теперь и только теперь представлялся долгожданный случай уничтожить ненавистного врага.
Заседание Конвента 12 апреля началось с перепалки между Петионом и Робеспьером.
Бывший соратник Неподкупного требовал, чтобы одному депутату Горы по ничтожному поводу выразили общественное порицание.
– А я требую, - сказал с места Робеспьер, - чтобы было сделано порицание тем, кто покровительствует изменникам.
Петион понял намек. С нарастающей горячностью он продолжал:
– Я настаиваю, чтобы изменники и заговорщики были наказаны!
– И их сообщники!
– добавил Робеспьер.
На галереях для публики послышался смех.
Петион взорвался:
– Да, их сообщники. И ты сам в их числе. Пора покончить с этими гнусностями, пора изменникам и клеветникам сложить головы на эшафоте, и я обязуюсь до смерти преследовать их!
– До чьей смерти?
– невинно спросил Робеспьер.
Хохот усилился.
–
– надрывался Петион.
– Именно тебя я буду преследовать за твои подлые поступки и речи!
– Давай факты, - спокойно сказал Неподкупный.
– Факты?..
– истошно вопил Петион.
– Я покажу тебе факты!..
Но показать он ничего не мог: на губах его выступила пена, а лицо стало багрово-красным.
– Довольно!
– крикнул Марат.
– Спускайся с трибуны, не то тебя хватит апоплексический удар!
– Гнусный злодей, - обернулся Петион к Марату, - ты опошляешь все, к чему прикасаешься!..
"Государственные люди" поняли, что нужно спешить на помощь своему соратнику. Трибуной овладел злобный Гюаде. Он назвал Робеспьера сообщником принца Кобургского, Дантону напомнил, что тот весело проводил время с Дюмурье, напал на Фабра, прошелся насчет Сантера. Все это была прелюдия. Оратор подбирался к Марату. И вот в его руках появился исписанный лист бумаги; он стал зачитывать отдельные абзацы и фразы...
Это был циркуляр Якобинского клуба, подписанный Маратом 5 апреля - в день избрания его председателем якобинцев. Циркуляр призывал всех патриотов бороться против сообщников Дюмурье. В этом документе имелись места, которые можно было истолковать как призыв к восстанию против Конвента, хотя в действительности Марат призывал лишь к восстанию против Жиронды. Умышленно темня, рассчитывая запугать "болото", Гюаде уверял, что Марат угрожает всем депутатам и что если они не пресекут его чудовищных замыслов, то все падут жертвами кровавой расправы...
Многие члены Конвента вскочили с мест. Раздались крики:
– В тюрьму его!
– Немедленно издать декрет о привлечении смутьянов к суду!
Торжествующий Гюаде спустился с трибуны. Его место занял Марат. Невзирая на крики возмущения, он заговорил спокойным, даже несколько презрительным тоном:
– К чему вся эта пустая болтовня? Вас хотят уверить в существовании химерического заговора, чтобы скрыть заговор реальный...
Общий шум усилился до такой степени, что стал заглушать голос оратора. Дантон попытался помочь соратнику. Он предостерег депутатов от опасного прецедента: они собирались покуситься на парламентскую неприкосновенность своего коллеги. Не расшатывало ли это Конвент? Не таило ли угрозы в будущем им самим?..
Напрасные старания: враги не пожелали услышать его и понять.
– Вся Франция обвиняет Марата, - воскликнул один из жирондистов, - мы же будем его судьями...
Большинство декретировало немедленный арест Марата.
Он вышел на середину зала.
– Я не намерен подчиняться вашему гнусному декрету, - гордо сказал он.
– Моя голова еще нужна отечеству - я не собираюсь подставлять ее под меч тирании!
С этими словами он двинулся к выходу.
Путь ему преградил офицер с бумагой в руке. Бумага была предъявлена Марату - это оказался ордер на арест.