Триумвиры революции
Шрифт:
И отныне, как и Неподкупный, он будет бороться с ними до конца.
20 апреля Законодательное собрание объявило войну австрийскому императору.
Союз жирондистов с монархией, при временном ослеплении народа, должен был победить и победил.
Но это была пиррова победа.
Война не оправдала связанных с нею надежд.
Как и предвидел Робеспьер, она отнюдь не стала воскресной прогулкой под звуки труб и литавр.
Разжигая всеобщий патриотизм, жирондисты кричали о победном марше по Европе. Согласно их прогнозам, революционеров, несущих свободу, должны были встретить признательность
В действительности их встретили штыки и пули.
После коротких успехов по всей линии фронта началось беспорядочное отступление, похожее на бегство.
Робеспьер и Марат были правы. Франция показала полную неподготовленность к войне. Генералы во главе с Лафайетом творили измену. Кадровая армия оставалась в руках бывших дворян-офицеров. Подлинно революционные и патриотически настроенные формирования добровольцев нарочно не обучались и не вводились в строй.
Поражения на фронтах гулко отдались по всей стране. Угар слепого доверия к Бриссо и его соратникам начал быстро рассеиваться. Санкюлоты увидели, кто их подлинные друзья. Отныне массы начинают отходить от жирондистов и сплачиваться вокруг Марата и Робеспьера. Отныне им ясно, что Неподкупный прав: без разгрома внутренней контрреволюции нечего надеяться на удачу во внешней войне.
Понял это и Дантон. Теперь он твердо и недвусмысленно становится на защиту Робеспьера.
Он обрушивает всю мощь своего голоса на головы недавних союзников. Он выявляет их "низкую зависть и все вреднейшие страсти". Он предсказывает, что уже не за горами время, "когда придется метать громы и молнии в тех, кто три месяца нападает на освященного всею революцией добродетельного человека".
Так волею обстоятельств три вождя демократов снова оказываются в одном лагере. Они понимают: раз не удалось сокрушить внутреннего врага до столкновения с врагом внешним, - значит, надо мобилизовать все силы против коалиции, грудью защитить отечество, а затем повести курс революционного корабля на свержение монархии.
2. ТРИУМВИРЫ ДЕЙСТВУЮТ
В эти дни Марат, наконец, встретился с Робеспьером.
Конечно, они и до этого виделись неоднократно, прежде всего в клубе, и даже иной раз обменивались репликами. Но настоящая встреча произошла именно сейчас, поскольку именно сейчас нужно было выработать общую линию поведения.
Робеспьер давно уже покинул свое неуютное жилище на улице Сентонж и ныне обитал на улице Сент-Оноре, в двух шагах от Якобинского клуба и немногим далее от Тюильрийского манежа.
Переселение Неподкупного было тесно связано с делом Марсова поля. Вечером 17 июля 1791 года, когда гвардейцы Лафайета завершили свой гнусный "подвиг" и, разгоряченные кровью жертв, грозили Якобинскому клубу, якобинцы, окончив заседание, расходились по домам. Их провожали проклятьями и угрозами. В то время как преследуемый грубой бранью Робеспьер переходил улицу, какой-то человек схватил его за руку и увлек под кровлю своего дома. Это был столяр Морис Дюпле, якобинец и патриот. Он уговорил Неподкупного переждать у него эти бурные часы. Робеспьер согласился. Когда он захотел уйти, его стали горячо удерживать не только сам столяр, но и члены его
Марат без труда нашел дом No 366. Пройдя широкий двор, он постучал. Дверь ему открыла высокая, стройная девушка. Это была одна из дочерей Дюпле, Элеонора, которую в народе окрестили "невестой Робеспьера". По узкой скрипучей лестнице Элеонора провела гостя на второй этаж. Робеспьер ждал его. Он слегка поклонился Марату и указал на грубо сколоченный стул.
Комната Робеспьера была подлинным пристанищем мыслителя-аскета: маленькая, тесная, почти лишенная мебели, она казалась настоящей конурой. Впрочем, Друга народа подобным удивить было невозможно. Он спокойно сел и приготовился к разговору.
Разговор поначалу не клеился, а затем пошел по неверному пути. Робеспьер как бы вскользь заметил:
– Вас упрекают в невоздержанности, и, нужно отдать справедливость, основания для упреков есть.
Марат вскочил.
– Что вы имеете в виду?
– Так, ничего особенного... Ваша деятельность заслуживает всяческих похвал, и в вашей газете проповедуются тысячи полезных истин, но вы сами ослабляете их резонанс.
– Каким образом?
– Вы слишком резки в суждениях и постоянно призываете к крайностям...
– К крайностям?
– Да, вроде, например, сотен отрубленных голов аристократов...
– Вы считаете это крайностью? Неужели бы вы предпочли, чтобы были убиты сотни патриотов, как это имело место на Марсовом поле?
На это Робеспьер не стал отвечать, и воцарилось неловкое молчание.
Через некоторое время Неподкупный попытался исправить дело:
– Я всегда полагал, что вас упрекают во многом напрасно. Ведь когда вы так упорно твердите о веревках и кинжалах, словно обагряя перо в крови врагов революции, это всего лишь риторические прикрасы, которые должны подчеркнуть главную мысль вашей статьи...
Тут Друг народа взорвался окончательно:
– Риторические прикрасы?.. Да подумайте, что вы говорите! Риторические прикрасы!.. Значит, вы изволите думать, будто все призывы мои не что иное, как слова, брошенные на ветер?..
И, не дожидаясь ответа своего собеседника, он разразился страстным монологом, длившимся не менее четверти часа. По мере того как Марат говорил, лицо Робеспьера бледнело все сильнее, и наконец его нельзя уже было отличить от цвета стены. Неподкупный молчал еще долго после того, как Марат закончил свою тираду. Наконец с видимым усилием он сказал:
– Однако мы отвлеклись. Вернемся же к вопросу, ради которого состоялась наша встреча, господин Марат.
– Охотно, господин Робеспьер, - как ни в чем не бывало ответил Марат.
...В конце концов они пришли к соглашению, результатом которого стала убийственная статья Марата против Бриссо и всей Жиронды, опубликованная несколько дней спустя в "Друге народа", статья, стоившая многих неприятных минут новым министрам и их сообщникам.
Да, теперь их били со всех сторон.