Триумф душ
Шрифт:
— Знаю, знаю! — воскликнул северянин, услышав то, что и хотел услышать. Он ухмыльнулся. — Когда дело касается магии, ты всего лишь старательный любитель, любопытный простак… Ладно, проехали. Пусть будет так, раз ты хочешь настаивать на своем. Я вполне удовлетворен результатами, и мне плевать на дурацкие объяснения, которыми ты меня пичкаешь.
Эхомба обиделся.
— Я никогда не называл себя такими словами.
Симна не мог скрыть удовлетворения.
— Но ты все время твердишь, что не колдун.
Пастух гордо вскинул голову:
— Я
— Хорошо, хорошо. — Симна рассмеялся. — Не будем ссориться, братец! Ты же знаешь, я вовсе не хотел тебя обижать, не принимай все так близко к сердцу.
Пастух долгим взглядом обвел высокие пики Карридгианских гор. Теперь они заметно приблизились. За ними лежит Эль-Ларимар, и там, подумал Эхомба, обет будет исполнен. Эти заснеженные гребни обещали скорое возвращение домой.
Домой. Даки и Нелетча, наверное, здорово подросли. Помнят ли они своего отца или он для них — всего лишь смутная тень из полузабытого прошлого? Много месяцев прошло с того дня, как он попрощался с ними и двинулся вдоль побережья на север… Этиоль нащупал шнурок, на котором висела вырезанная из кости человеческая фигурка — талисман, подаренный старой Фасталой. Вспомнив ее каркающий смех и грубые, но точные замечания, пастух улыбнулся. Как он истосковался по дому!
В общем-то он мог в любую минуту повернуть назад. Забыть о похищенной прорицательнице и одержимом безумием колдуне, о недоверчивых аристократах и умирающем юноше. Зачеркнуть все, что, по сути, было только словами, которыми обменялись двое людей на берегу, выбросить из памяти обет, взятый на себя из сострадания, и вернуться домой, к жене и детям.
Забыть клятву, данную умиравшему?
Эхомба тяжело вздохнул. Другой мог бы так поступить, но он не вправе себе этого позволить. Вернуться с полпути — значит отказаться от самого себя, отречься оттого, что делало его наумкибом. Если его спутники сегодня, завтра или даже у дворца Химнета решат повернуть назад, он все равно закончит начатое. Потому что это его долг. Потому что с этим долгом его связывает все лучшее, что есть в нем. Потому что он дал слово.
Миранья все поняла. Ей не понравилась эта затея, но она поняла. Конечно, она тоже из племени наумкибов. Этиоль верил, что и дети поймут, даже если им больше никогда не доведется увидеть отца.
Позади лежал ужас, впереди… ничего. Земля здесь была плоская, как скверная шутка, ослепительно белая, с редкими коричневыми и бледно-розовыми пятнами. Раскаленный воздух дрожал, искажая очертания предметов. Это была безводная и безжизненная пустыня, сковородка, которую решили прокалить с солью. Эхомба понимал, что и того запаса воды, который они взяли в Скопэйне, надолго не хватит — и, значит, им нужно спешить.
XVIII
— Какое ужасное место!
Симна начал отставать, и Эхомба укоротил шаг. Рядом неслышно ступал левгеп; голова Алиты была низко опущена,
— Хункапе не нравится!
Огромный зверочеловек, обросший густой шерстью, изнемогал от жары, но все равно шел вперед. Эхомбе было легче, чем остальным, он привык подолгу бывать на солнце, но теперь и ему приходилось все чаще щуриться.
— Потерпи. Солнце скоро сядет.
До зеленых предгорий был еще по меньшей мере день пути. Или ночь. Чтобы спастись от нестерпимой жары, они решили спать днем и идти ночью. Луна хорошо освещала дорогу.
С заходом солнца жара спала, но не так быстро, как хотелось бы. Только к полуночи воздух охладился достаточно, чтобы путники почувствовали облегчение.
Хорошо еще, что воды было вдосталь. Эхомба, правда, все равно предложил ограничить суточный рацион, но все возмутились. У них и так всего в обрез, пусть хоть воды каждый пьет, сколько захочет. Тем более что чем больше они выпьют, тем легче будут бурдюки. Алита сказал, что, как только они доберутся до предгорий, он сразу учует воду и приведет их к источнику.
Они перекусили и снова двинулись в путь. Теперь вокруг возвышались соляные башни. Ветер превратил их в галерею причудливых статуй, и чтобы развлечься, путешественники принялись придумывать им названия, состязаясь между собой, кто разглядит в них самое озорное и необычное.
Хункапа Аюб, указывая на изрезанную ветром колонну из каменной соли, по-детски обрадовался:
— Посмотрите туда! Посмотрите! Обезьяна нам кланяется.
Симна критически осмотрел природное изваяние и изрек:
— Больше похоже на кучу хлама.
— Нет, нет! — Хункапа подбежал к нему и, тыча пальцем в столб, повторил: — Это обезьяна! Смотри, вон там глаза, там руки, а ниже…
— Тогда попроси ее, может, она нам подскажет короткий путь, — проворчал Симна и кивком указал налево: — Зато вот это — в точности жадеитовая стена дворца великого Нурина! С распахнутыми воротами и боевыми башнями, а если прищуриться, можно даже различить плавающие сады перед дворцом…
Но Хункапа не слушал его. Он вдохновенно бегал от одного столба к другому, выискивал все новые и новые формы и, ликуя, придумывал для них имена.
Эхомба снисходительно поглядывал на них, но скоро и его захватила эта игра в названия. Этиоль и Симна, не сговариваясь, вступили в соревнование: проигравшим считался тот, кто первый начнет повторяться. Судьей был Алита. Хункапа Аюб тем временем совсем разошелся, купаясь в радостном море придуманных им имен.
— Взгляни на эту колонну, — сказал Симна. — Как она искрится, словно танцует в лунном свете! — Он мечтательно вздохнул. — Знавал я когда-то одну танцовщицу, чем-то она ее напоминает… Она с ног до головы была усыпана жемчужинами и драгоценными камнями. Во время танца она начинала скидывать с себя прозрачные покрывала, пока не избавлялась от всех. Тогда становилось ясно, что эти камни наклеены прямо на обнаженное тело… А по-твоему, на что она похожа?