Тристания

Куртто Марианна

Корона покалывала голову, но ее гордо не снимали до самого дома.

Теперь на голове косынка — такая гладкая, что все время сползает.

Лиз поправляет ее.

— Хорошо выглядишь, — говорит Элиде.

— Спасибо, но это совсем не так.

— Тебе не кажется, что стоило бы… Времени же много прошло.

— Элиде, нет. Мы это сто раз обсуждали.

— Тебе ведь чуть больше сорока. Не трать молодость зря!

— Каждому овощу свое время. Я уже не молодая, а старая.

— Раз ты старая, значит, и я тоже. Но я себя старой не чувствую.

— У тебя

дети. Они помогают тебе оставаться молодой.

— Ну, не знаю. И потом, у тебя есть Джон!

— Верно, но Джон такой… Маленький взрослый. Иногда он говорит настолько мудрые слова, что я теряюсь.

— Да пусть говорит что угодно… А занимается-то он у тебя чем?

Лиз чувствует ярость. Почему подруга порицает ее решения, критикует ее сына? Ведь Лиз не попрекает Элиде ее детьми, которые бегают по поселку, размахивая длинными руками и весело горланя.

Чем занимается, тем и занимается, — рвется у Лиз с языка, но она не произносит ни слова, а просто молча отряхивает одежду от песка. Песчинки попадают под ногти и выглядят там как зола.

— Ладно, идем-ка домой, — говорит Элиде. — Дети уже наверняка есть хотят.

— Ни к чему морить малышей голодом, — кивает Лиз и думает о хлебе и мальчишеской руке, которая сжимает его.

Режет слишком твердую корку слишком острым ножом.

Джон

Помню, как однажды, сто или тысячу лет назад, мама прислонилась к яблоне, растущей во дворе, а отец — к окну, и они посмотрели друг на друга.

Их взгляды сложились в луч, который пересек наш двор.

Отец отложил книгу. Отец оставил кофе стынуть на столе, а рыбу лежать на сковороде, он бросил все дела ради женщины, опершейся о яблоню.

И когда он распахнул окно, мама прошла вдоль луча и забралась в дом через подоконник легко, словно поступала так каждый день.

От нее пахло сахаром. Пахло голыми плечами.

А я был во дворе и смотрел на закрытое окно, в котором отражались свет и тень.

Они образовывали узор из вертикальных полос.

Лиз

Когда Лиз и Элиде спускаются на ровную землю, Лиз поднимает взгляд к вершине горы. Снег искрится белизной, как и всегда.

Но что-то изменилось: вершину окружает странное кольцо света. Трудно сказать, в чем дело, но Лиз догадывается, что это не обман зрения.

Она прибавляет шагу.

— Куда это ты так заторопилась? — спрашивает Элиде.

— Беспокоюсь, как там Джон, — отвечает Лиз. Она знает, что разговаривать с Элиде о свечении над горной вершиной бессмысленно.

— Да ничего с ним не сделается. Сидит во дворе и читает, что же еще? В отца пошел, — хмыкает Элиде и только потом понимает, что сказала бестактность.

Впрочем, сейчас ее слова нисколько не задевают Лиз, потому что та размышляет о горной вершине, а не о пустом месте за обеденным столом и не об умерших цветах, которые она сожгла и зарыла их пепел в саду, чтобы вырастить новые, живые.

Элиде шагает быстрее, чтобы не отставать от Лиз. Вскоре подруги доберутся до Перекрестка трех камней, где их пути разойдутся, и тогда Элиде

порадуется, что она не на месте Лиз, хотя у Лиз более густые волосы и более узкая талия, за которую мужу было бы приятно обнять ее.

Но Ларс уехал и не вернулся.

У Пола выпало несколько зубов, а руки загрубели, но он, по крайней мере, никуда не делся: приносит картошку с картофельного участка, привозит яблоки с Песчаного мыса, забивает быка, когда приходит время забоя, ужинает за одним столом с Элиде и детьми. Да, настроение у него, как правило, скверное, а если вдруг становится хорошим, то длится это недолго. А по ночам он храпит так, что у соседей слышно. И все же он здесь, со своей семьей.

— Скорее всего.! — говорит Лиз. — Джону нравится быть одному.

— Не то что моей маленькой обезьянке, — отзывается Элиде, и Лиз морщится.

Они подходят к перекрестку и слышат знакомый старческий голос.

Старуха Хендерсон — повитуха. Она живет у перекрестка на третьей улице поселка — той, что ближе к горному склону и дальше от моря.

Завидев приближающихся Лиз и Элиде, она спешит во двор и приглашает их на кофе.

— Вот так совпадение! — восклицает старуха, когда гостьи переступают порог, нагибая головы в низком дверном проеме.

— В самом деле, — отзывается Лиз, хотя ей не терпится попасть домой и она понимает, что никакого совпадения тут нет.

Хендерсон смотрит на нее своими запавшими глазами и спрашивает:

— А почему такое испуганное лицо?

— Э-э, просто задумалась.

— Узнаю нашу Лиз: всегда из-за чего-то переживает… — говорит старуха. — Волнуется сразу за весь Тристан! И откуда на таком маленьком островке возьмется так много поводов для тревоги?

— Ну, как сказать, — неопределенно отзывается Лиз вслух, а про себя добавляет: «Для тревог и печали место всегда найдется».

Старуха Хендерсон разливает кофе по чашкам, Элиде подносит свою к губам и пробует.

Вкусно! Придется детям еще минутку посидеть голодными.

— Не слишком крепко получилось? Возьми сахар, — предлагает старуха и протягивает сахарницу с рисунком в виде английского пейзажа. Тоже попала сюда с борта какого-нибудь большого корабля, — думает Лиз, глядя на сахарницу, и чувствует, как сквозь оконные рамы сочится медленный ветер.

Может быть, теперь все хорошо, световое кольцо тускнеет… Может быть, Джон и в самом деле сидит во дворе на своем излюбленном стульчике — на том, который он давно перерос и который давно пора выкинуть.

Но на Тристане ничего и никогда не выкидывают.

— Сегодня буду печь пирог, — сообщает Хендерсон, и Лиз отвлекается от своих мыслей.

— Орехи добавите? — любопытствует Элиде, которая никогда не витает в облаках и интересуется всем, что связано с домашним хозяйством.

— Да-а, это будет настоящий праздничный пирог! Отмечаем день свадьбы. Правда, старик отмечает его под землей… — хмыкает старуха и растягивает губы в улыбке, которая всегда казалась Лиз ненастоящей: рот остается закрытым, а глаза западают еще глубже.