Тринадцатый
Шрифт:
Потом он вдел нитку в иголку и стал пришивать рукав, который уже порядком отделился от пальто, и насвистывать песенку «Прощай, беспокойная душа!» Вообще пока он был не очень озабочен; может быть, потому, что верил – на этот раз сбудется его сокровенное желание, а может быть, и потому, что был далеко от Белграда и от министра, и страх еще не овладел им.
Петроний обошел всех знакомых и попрощался с ними, словно уходил в святые места на богомолье. Все пожелали ему удачи, так как уже весь город знал о его путешествии, на которое он отважился впервые в жизни.
Утром он проснулся на два
Дорогой ему не хотелось думать о министре, чтобы заранее не нагонять на себя страху. Он думал о другом, обо всем, что приходило в голову: например, о поднятом верхе повозки, о пыли, о газде Миялке, о столбе, стоявшем во дворе уездной канцелярии, в который был вбит один… два… три гвоздя. Три – это точно, но ему все кажется, что их четыре. Так он думал о всякой всячине, пока перед глазами его не появился министр и строго не спросил его:
– Ваше имя?
– Петроний Евремович, ваш покорный слуга.
Петроний поскорее прогоняет это видение и заводит разговор с кучером:
– Ну как, приятель, ты женат?
– Да, сударь.
– Хорошо, хорошо! А дети, дай бог им здоровья, у тебя есть?
– Нет, сударь, все померли.
– Хорошо, хорошо, – рассеянно отвечает Петроний, так как в этот момент у него перед глазами появляется господин министр, и он уже не слышит, что отвечает ему кучер.
Кучер недовольно оборачивается к нему, хлещет кнутом лошадей, и они ускоряют бег.
– Эта, левая твоя, стара! – опять начинает господин Петроний.
– Стара, сударь, а тянет получше многих молодых.
– Сколько ей?
– Не поверишь, но ей, должно быть, двадцать один год. Не знаю точно, но столько ей, пожалуй, будет.
– Двадцать один?… Так, так, и тянет получше многих молодых… тянет… да.
Замолчал тут Петроний и стал думать об этой лошади: о том, что ей двадцать один год и что она «тянет получше многих молодых». Долго он думал об этом, и вдруг опять перед глазами его появился господин министр, громадный человек с бородой, страшный и строгий, и спросил его:
– Ваше имя?
– Петроний Евремович, ваш покорный слуга.
Когда Петроний Евремович увидел, что министр не даст ему спокойно путешествовать, он твердо решил прислонить голову к верху повозки и заснуть, чтобы избежать с ним новых встреч.
Петроний Евремович очень крепко спал, но когда повозка, поздно ночью, загремела по белградской мостовой, он проснулся от сильной тряски, открыл глаза и увидел, что он находится совсем близко от министра. В одном городе!
В эту ночь в кафане Петроний на диво крепко и сладко спал. Даже во сне ничего не видел. А утром он проснулся раньше слуг в кафане и едва дождался, когда отопрут двери. Потом он пошел к парикмахеру, подстригся, побрил бороду и шею, подстриг усы, надел черное пальто с новым бархатным воротником и направился по Теразии в министерство. По дороге он все время считал каштаны и насчитал их тридцать два дерева.
Дойдя до министерства, он почувствовал, что шаги его становятся все короче и короче, и ему показалось, что кто-то тянет его за
Еще по пути к парикмахеру он купил немного хороших сигарет и положил их в карман. Петроний знал, что к чему. Прежде всего он угостил сигаретой служителя, что стоит перед дверями кабинета министра, дал ему прикурить и затянуться несколько раз и только тогда спросил:
– Скажи, а господин министр уже пришел?
Служитель затянулся, выпустил дым сквозь ноздри и, глядя, как он поднимается вверх, равнодушно ответил:
– Сегодня его не будет.
– Не будет, значит.
У Петрония словно гора с плеч свалилась. Ему даже было приятно, что министр сегодня не придет в министерство. Он угостил служителя еще одной сигаретой и вышел в прекрасном настроении.
Целый день он бродил по Белграду и где бы ни встречал человека в цилиндре, снимал перед ним шляпу. Кто его знает, а вдруг среди них окажется его министр.
На другой день министр был в министерстве, но сразу ушел.
На третий день министр был в министерстве, но не принимал.
На четвертый день у министра были два других министра и «у них был важный разговор» (об этом Петронию доверительно сказал служитель), и потому было неизвестно, будет ли он принимать.
На пятый день министр сказал, что примет только тех, у кого к нему очень важные дела, которые нельзя отложить до завтра.
На шестой день Петронию Евремовичу снова пришлось побрить бороду и шею и подстричь усы. Но в этот день господин министр опять не приходил в министерство.
На седьмой день было заседание кабинета, и потому не мог никого принять.
На восьмой день министр не принимал.
На девятый день господин министр был в министерстве, но сразу ушел.
На десятый день господин министр принимал, но он принял только семерых, а остальным служитель сказал, чтобы пришли на другой день.
На тринадцатый день Петронию снова пришлось побрить бороду и шею и привести себя в порядок. Но только он переступил порог, как вспомнил, что сегодня тринадцатое апреля. Господи боже, вразуми господина министра, чтобы он сегодня не принимал или совсем не приходил в министерство. Или, может быть, было бы лучше Петронию вернуться и прийти завтра. Да, но он вчера передал свою визитную карточку и записал на листке бумаги свое имя и фамилию, и министр сказал, чтобы те, кого он вчера не успел принять, пришли сегодня.
Он был подавлен, все тело начала пробирать мелкая противная дрожь, на лбу, подмышками и под коленками выступил пот. Растерявшись, он дал служителю министра сразу три сигареты вместо одной. Потом он сел на скамью и стал глядеть на секретаря, который все время входил к министру, – входил и выходил. Он смотрел на секретаря и завидовал ему.
«Боже, этот секретарь, – думал он, – служитель как служитель, только он… так сказать…»
Мысль осталась неоконченной.
Потом он посмотрел на вешалку, на которой висело пальто министра на шелковой подкладке. Глядел он, глядел и глубоко задумался.