Тринадцатый двор
Шрифт:
— Почему? — смирился Гамаюн.
— Ну, представь, несут мужики гроб в мороз, и у них при этом бубенцы звенят. Это уже больше на свадьбу смахивает, чем на похороны. «Птица-тройка, кто тебя выдумал?». А эти могильщицы приходили потом ко мне от дождя прятались. Говорят: «Выключи свет, а то молния всех нас убьёт». А я с женой хорошо тогда жил. Нарочно включил свет повсюду и они ушли. Но я отвлёкся. Да, обычное кладбище, но частное. Принадлежало богатому нудисту, и он хоронил на нём одних только адамитов.
— Садомитов?
— Нет. Нудистов. Они себя называют ещё натуристами и адамитами. Секта такая, поклоняются первому человеку Адаму,
— Поражаюсь тебе.
— Сам рассказываю и поражаюсь. А ведь работал, привык и воспринимал всё, как должное. А потом главу района, того, кто разрешил весь этот разврат, на взятке поймали и добрались по цепочке до этого сектантства. И всё кладбище — бульдозерами в Клязьму. А с тех, кто на нём работал, взяли подписку о неразглашении.
— Что же ты болтаешь?
— Я подписку не давал, меня к тому времени за пьянку уволили.
— Теперь верю, — добродушно смеясь, сказал Гамаюн, понимая, что Василия ему ни поймать, ни уличить.
— Другое дело. А то, — «врёшь, не может быть». В нашей жизни всему есть место, даже тому, чего не может быть.
Выпили по третьей. Окрыленный рассказами Мартышкина о французском враче Галли Матье, Василий, захмелев, самого Тин Тиныча стал выдавать за чудо-лекаря.
— Есть у меня друг, Валентин Валентинович Мартышкин. В советские времена за лечение смехом его лишили медицинской практики. Работал тамадой. А теперь врачей не стало, призвали по повестке снова в строй.
— Ты стихами заговорил. Почему по повестке? — спросил Геннадий. — Я уже не в первый раз уличаю тебя в неискренности.
— Ишь ты! «В неискренности»! Он в военном госпитале работал, — не сморгнув, нашёлся Василий, — и до того рассмешил там одного генерала, что тот Богу душу отдал. Так и хоронили бедолагу с улыбкой на устах. А когда стали гроб заколачивать, то все явственно услышали гомерический хохот, доносящийся изнутри домовины. Так сказать, остаточное, воздух из лёгких выходил.
— Ужасы рассказываешь, — улыбнулся Генка. — Получается, смерть генерала твоему Мартышкину с рук сошла?
— Ни в коем разе. Судили. Но Тин Тиныч и в суде всех рассмешил. Что судья ни спросит, после ответа Валентина все вповалку лежат, — и судья, и прокурор, и адвокат, и конвоиры. Оправдали. Судья сказал: «Посади такого в тюрьму, всех рассмешит до того, что стены от резонанса разрушатся». О себе Мартышкин так и говорит: «Для самообороны мне ни нож, ни пистолет не нужен. Я вооружён умением рассмешить». Напали на него как-то грабители, так отдали собственные деньги и еле убежали, хлюпая ботинками.
— Был дождь?
— Обмочились от смеха.
— Ты, Василий, похлеще Мартышкина будешь. Из кожи вон вылезу, но как-нибудь запишу и опубликую твои басни. А сейчас, чтобы и у меня не захлюпало в ботинках, отлучусь кое-куда в целях профилактики.
Василий использовал это время для звонка брату Ивану, а точнее, деду Петру. Но узнав, что с ним говорит Иван Данилович, попросил младшего брата приехать за ним на таксомоторе и отвезти домой.
Когда Гамаюн вернулся за столик, Грешнов стал ему снова рассказывать о себе.
— В детстве я был музыкальным ребёнком, фанатиком рояля. Сутками не вставал из-за инструмента. Был уже большой мальчуган, восемь лет, захотелось мне по нужде. Так и не смог оторвать рук от клавиш, —
— Обо всём, — подыграл Гамаюн.
— Рояль был для меня всем. Я был победителем конкурсов, обладателем серебряных и золотых венков, но и педагога своего не забывал, — свою учительницу из Гнесинки Светлану Джековну Лупиберёза. Меня привели к ней в пять лет, и она провела меня всю школу, консерваторию и музыкальную академию. На её юбилей я подарил Светлане Джековне дорогое шёлковое нижнее бельё вишнёвого цвета: трусики, бюстгальтер и комбинацию. Она тотчас это всё надела и похвасталась обновкой не только перед мужем и гостями, но и передо мной. Ножки, доложу я тебе, у неё были стройнее, чем у примы-балерины из Большого театра. Хотя была уже в возрасте. Вот только забыл, как мужа её звали, не то Рудольф, не то Альберт, может, даже Роберт. На иностранные имена у меня всегда была плохая память.
Приятели выпили, закусили, и Грешнов стал рассказывать новую историю.
— В прошлом году пытался снять квартиру, хотел отдохнуть от тёщи, от своих. Нашёл неплохую однушку на Фрунзенской набережной. Хозяин квартиры говорит: «Давайте знакомиться. Зиновий Зарываевич Засуня. А это — мой старшенький, Замоздря. В честь деда назвал, очень уж любил я старика. Решил дать его имя первенцу». Спрашиваю: «Дед до революции родился?». — «С двадцатого. До революции так назвать не разрешили бы». — «В школе не дразнят?». — «Если оглядываться на такие пустяки, то и жить не стоит. Надо поступать, как тебе удобно. Если совсем начистоту, — то деда звали Заминздра. В честь заместителя министра здравоохранения. Но в загсе безграмотная тётка сидела, ругалась с нами, записала Замоздрей. Хотели судиться, исправлять, а потом привыкли. А это — младший, Захаром назвал». — «В честь прадеда?». — «Нет, прадеда не помню. Взял первое попавшееся имя. Главное, чтобы начиналось на букву „Зэ“. Я эту букву очень люблю. Учёные доказали, что в ней зашифрована вечная молодость, энергию жизни она даёт. Я и с женой своей расписался только потому, что её зовут Зина, а ейную мать Зоя. И фамилия Змейкина-Зелёных».
Гамаюн хохотал изо всех сил, говорил:
— Знаю, Вася, что всё врёшь, но откуда у тебя такой талант?
— А у меня два брата писатели, родной и двоюродный, — сказал Грешнов, за весь вечер, как ему казалось, единственно правдивые слова, чем вконец прикончил собутыльника, заставив Генку свалиться под стол.
Глава 14
Таня Будильник
1
С Геннадием, носившем фамилию Гамаюн, Иван Данилович довёл Василия до такси, так как тот был не в состоянии сам идти. Довезли Грешнова — среднего до дома, помогли жене Наталье уложить его в постель. Добравшись до кровати, Василий отдал брату Ивану семьсот долларов и всучил ключ от подвала, просто заставил его взять. Мотивировал это так:
— Если Генку жена домой не пустит, откроешь ему «подземелье», пусть ночует. А коли пустит, то сам подежуришь одну ночь за меня, так как Никандр на квартире у бабы Паши работает, придёт только утром. Как говорится, брат за брата. А недостающие триста баксов завтра отдам.
Никандр пробовал свои силы работая «швейцаром» у дверей ресторана «Корабль», и, несмотря на то, что был он переодет в пирата, не узнать его было невозможно. Но Иван Данилович не стал ловить брата на неискренности, согласно закивал головой.