Трильби
Шрифт:
— Еще раз? Хорошо! Пожалуйста! Почти беззвучно, да? А в середине углублять тон. И не очень быстро в самом начале! Отбивайте четко такт, Свенгали, чтобы я могла ясно видеть, ведь уже ночь! Вот так! Ну, Джеко — дайте мне тон!
Затем она улыбнулась и стала как бы мягко отбивать такт, слегка покачивая головой из стороны в сторону и не отрывая взгляда от портрета Свенгали. Вдруг она запела «Impromptu» Шопена в ля минор!
Казалось, она почти не дышит и звуки льются сами собой, без слов, как вокализ. Будто для такого тихого пения ей вовсе и не нужно дыхания, хотя его было достаточно для того, чтобы голос ее заполнил всю комнату, весь дом, — затопил ее маленькую
Она в совершенстве владела своим искусством, это было ясно! И какая великолепная школа была у нее! Все, что для любого другого человека было немыслимым, невозможным, — казалось, было для нее столь же естественным и обычным, как открыть или закрыть глаза.
Охваченные восторгом, изумлением, тревогой, они буквально окаменели, все, кроме Марты. С криком: «Боже мой! Все опять вернулось! Все опять вернулось!» — она выбежала из комнаты.
Трильби пела «Impromptu» Шопена совершенно так же, как когда-то в Цирке Башибузуков, только теперь пение ее звучало неизмеримо сладостнее, ибо она давала меньше звука, вернее давала самую квинтэссенцию своего голоса, высокий дух его; казалось, поет ее душа…
Вне всякого сомнения, четверо стоявших вокруг ложа этой волшебницы слушали не только самое божественно прекрасное пение на земле, но были свидетелями поразительного вокального совершенства, какого может достичь человеческое горло.
Ее пение, как всегда, производило потрясающее впечатление. Слезы струились по щекам миссис Багот и Маленького Билли. Слезы восторга стояли в глазах Лэрда и Таффи.
После адажио она перешла к более быстрому темпу, и голос ее зазвучал громче и звонче, с какой-то неземной мелодичностью; чем больше нарастал темп вокализа, приближаясь к концу, тем полнее становился звук, и вдруг начал угасать, таять в сладостном вздохе; но последний взлет — хроматическая гамма на нежнейшем пианиссимо до верхнего ми, — последняя прощальная ласка… (Это финальная нота не существует в партитуре и была введена самим Свенгали.)
Окончив петь, Трильби проговорила: «На этот раз именно так, как надо, не правда ли, Свенгали? А! Ну, тем лучше! Мне повезло! А теперь, мой друг, спокойной ночи — я так устала!»
Голова ее упала на подушку, будто она мгновенно уснула глубоким сном.
Миссис Багот осторожно высвободила у нее из рук портрет. Маленький Билли встал на колени возле Трильби, взял ее руку, стал искать пульс и не нашел его.
Он закричал: «Трильби! Трильби!» — и приложил ухо к ее устам, чтобы услышать дыхание. Еле слышно, но она еще дышала.
Вдруг она сложила руки, из груди ее вырвался слабый вздох, и она сказала угасающим голосом: «Свенгали… Свенгали… Свенгали…»
Пораженные ужасом, они молча стояли вокруг нее.
Пришел доктор; он приложил руку к груди Трильби, прислушался к ее дыханию, приподнял веки и поглядел ей в глаза. Затем дрожащим от волнения голосом он сказал:
— Испытания и горести мадам Свенгали кончились!
— О боже милостивый! Она умерла! — вскричала миссис Багот.
— Да, миссис Багот. Она умерла вот уже несколько минут — возможно, четверть часа тому назад.
ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Портос-Атос, он же Таффи Уинн, сидит напротив своей жены за маленьким столиком — они завтракают во дворе огромного караван-сарая на бульваре Капуцинов в Париже, где более двадцати лет назад он сидел за завтраком вместе с Лэрдом и Маленьким Билли, — в том самом отеле, где когда-то он дал пощечину
Место это мало изменилось: то же космополитическое общество, только, возможно, прибавилось американцев. Все так же прибывают и отбывают посетители в колясках, каретах, кебах, омнибусах, и, красуясь на мраморных ступенях, стоит другой высокий и красивый старик, подобно прежнему в бархатном черном камзоле и коротких штанах, в шелковых чулках, как во время оно, и, возможно, с той же самой позолоченной цепью на шее. Откуда они, эти вышколенные великолепные французские старики мажордомы? Очевидно, из Германии, родины всех настоящих опытных официантов.
Стояла такая же прекрасная погода, как и много лет назад. Во дворе Гранд-отеля всегда хорошая погода. Как сказал бы Лэрд, здесь они умеют делать эти вещи лучше, чем где бы то ни было.
Таффи отпустил себе бороду, в ней уже серебрятся седые нити. Его красивые голубые глаза потеряли прежний воинственный блеск, стали кроткими, добродушными, в них появилось выражение иронического терпения. Весь он стал как-то крупнее; теперь он действительно очень велик во всех трех измерениях, но пропорционален, как прежде, и его движения и позы отмечены изяществом, присущим атлету. Костюм сидит на нем все так же элегантно, хотя и вовсе не нов, носит следы аккуратного обращения, постоянной чистки и даже намеков на еле различимую починку и тут и там.
Каким великолепным стариком выглядел бы Таффи в преклонном возрасте на этих ступенях, если бы вдруг в Гранд-отеле наступил кризис и ощутился недостаток в мажордомах! Но шутки в сторону — он выглядит как человек, на которого можно всецело положиться в большом и малом, чье слово надежно, как вексель — и даже больше того, чей взгляд надежен, как его слово, а кивок головы — как взгляд; и это так в действительности!
Самые закоренелые скептики, не верящие в великое старое слово «джентльмен» и в добродетели, связанные с этим определением, при взгляде на Таффи, даже не будучи с ним знакомы, принуждены были бы согласиться, что он представляет собой законченный, классический тип «джентльмена» как внутренне, так и внешне, сверху донизу — с макушки головы (начинающей, кажется, лысеть) до подошвы ноги (никоим образом не миниатюрной, — у него воистину ноги Геркулеса!).
И действительно, слово «джентльмен» — первое, что приходит на ум при взгляде на Таффи — и последнее… Возможно, это означает, что он чуточку скучноват. Но не может же человек обладать всеми качествами на свете!
Портос был скучноват — так же, как Атос и как, по-моему, его сын, виконт де Бражелон: яблоко от яблони недалеко падает! Таким же был Уильфред Айвенго и Эдгар лорд Рэвенсвуд, и, будем говорить прямо, бессмертной памяти полковник Ньюком!
А все же кто не восхищается ими — кто не хотел бы походить на них как в дурном, так и в хорошем!
Жена Таффи во многом отличается от мужа, но, к счастью для обоих, во многом все-таки похожа на него. Это маленькая женщина, очень стройная, очень смуглая, с черными вьющимися волосами и крошечными ножками и ручками. Весьма грациозная, красивая и живая, она никоим образом не скучновата, наоборот — очень восприимчива и чутка, чрезвычайно интересуется всем происходящим, всегда имеет про запас острое словцо, но иногда держит его про себя.
Она безусловно принадлежит к редкому, вечно благословенному и самому милому типу чародеек. Она давным-давно влюбилась в могучего Таффи, более четверти века назад, еще на площади св. Анатоля, покровителя искусств, где он, она и ее мать дежурили у изголовья больного Билли, но долго молчала о своей любви.