Тридцатое февраля
Шрифт:
– - Ты же знаешь, у меня реакция -- будь здоров. Для вратаря -незаменимое качество.
– - Да тебя на матчи дальше трибуны не пустили!
– - Еще немного -- и пустили бы. Планы у меня изменились...
– - Изменились! На балетную студию в этом дурацком Дворце культуры. "У меня все данные! Отсюда уходят в профессионалы". Не ты два года твердил?
– - Я же не виноват, что бездарности в искусство пробиваются легче. Они нахальнее, им нечего терять. Зато знают, что приобретут.
– - Ты у нас талант!
– - Они
– - С твоим ростом? Тоже мне Лиепа!
– - Слушай, Евгения, клоунада, я понял, абсолютно серьезно. Не подыхать же мне за полторы сотни в этой шараге с подонком Шубиным? Гори они синим пламенем, запчасти, которых все равно нету, одна лиепа.
– - А мне опять жить одной и на тебя не рассчитывать? После еще что-нибудь, и снова абсолютно серьезно? Это называется мужчина, кормилец семьи... Оглянись! Вон Софа -- у нее муж диссертацию хоть защитил.
– - Вымучил за девять лет.
– - Ликуты, тоже наш институт. Какой у них прогресс -- не нам чета.
– - У них же дядя в Госплане, знаешь ведь.
Она встала посреди кухни и, задрав халат на бедре, показала рваные колготки.
– - Тебе плевать, что мужчины о твоей жене думают.
– - Им туда заглядывать не надо.
– - А это и так видно. Между прочим, эти колготки мне Софа отдала, свои, старые...
– - Евгения, я хочу в искусство. Там обеспечат. Надо только терпение.
– - Иди куда хочешь!
– - Не веришь?
– - С меня хватит! Устала жить с ничтожеством.
– - Я ничтожество?! Да вокруг погляди. Я хоть не пью...
– - А ты пей. Пей, пой, играй, танцуй... Мы с Зоей переезжаем к маме.
Она поставила стул к антресолям, решительно сняла пустой чемодан и унесла в комнату. Потом вернулась, швырнула ему старое ватное одеяло, и дверь их комнаты захлопнулась за ней на английский замок.
А Камиля жила б с этим ничтожеством и была бы счастлива.
Кравчук рассеянно бродил по кухне. День рождения будет неполным, если не попить чаю. Он заварил покрепче, высыпав остатки заварки, взял с подоконника соседский транзистор и, пользуясь отсутствием хозяев, стал крутить. Кроме треска глушилок, которые все знакомые называли чека-джазом, ничего слышно не было. Забивали все, что можно, даже, кажется, свою собственную дребедень.
Авось соседи не появятся сегодня, и кухня в его распоряжении. Альберт достал с тех же антресолей раскладушку и раздвинул ее между газовой плитой и кухонным столом. Положив на нее рваное одеяло, он, не раздеваясь, забрался под него. Зачем простыни, когда без них проще? Это была его последняя в тот вечер значительная мысль.
3.
Окно кухни выходило на восток. Бок никелированного чайника ослепил, и Альберт открыл глаза. Солнце заливало всю кухню. Вчера была зима, а сегодня появилась уверенность, что дальше всегда будет весна.
Никто его не разбудил. Соседи -- золото, цены им нет -- не приехали. Евгения с Зойкой ушли. Даже если бы уже построили монорельсовую дорогу,
Позавтракав таким образом, он остановил первую попавшуюся казенную легковую машину, которая довезла его до работы ("Как же ты можешь? Ведь это почти кило яблок для ребенка!" -- говорит Евгения). А он опять смог.
– - Ой, как же теперь?!
– - испугалась Камиля.
– - Заходил Шубин, я сказала, что ты у смежников и будешь после обеда. Учти, он мог позвонить туда, проверить.
– - Я плевал на Шубина вместе с его занудством, Милька!
– - слегка приподнявшись на носках, произнес Кравчук.
– - Я видел в гробу Склерцова в белых тапочках. Подай-ка мне чистый лист.
Она поднесла ему на ладонях лист бумаги, а когда он хотел взять, спрятала за спину.
– - Сперва скажи зачем, тогда получишь.
Невольно он обнял ее, и губы соприкоснулись. Камиля очень любила такие игры.
– - Заявление напишу, -- сказал он.
– - Увольняюсь.
В мгновение она стала серьезной и старалась понять, не шутка ли это.
– - Увольняешься? Совсем?! Вот это да!.. Тебе всегда везет. А мне -никогда. Я расплачиваюсь за татаро-монгольское иго.
Присев на край стула, он нарисовал размашистым почерком слово "Заявление" и приписал: "Прошу по собственному желанию". Алик со смаком вывел "собственному" и широко расписался, прочертив элегантный зигзаг, состоящий в основном из двух больших букв -- А и К.
В глазах Камили светилась нежность, страх разлуки и еще нечто -наверное, преклонение перед смелостью Кравчука. Он подмигнул и вышел вразвалочку.
Возле склерцовской секретарши Кравчук потряс листком, давая ей понять, что дело важное. В кабинете возле Склерцова склонились двое из исследовательского сектора. Улыбаясь, Кравчук постучал по локтю коллеги, чтобы тот заткнулся и отодвинулся. Альберт молча и с достоинством протянул руку начальнику. Тот удивился, но привстал и руку пожал.
– - Ну что, Склерцов?
– - развязно спросил Альберт.
– - Все жуешь те же нормативы? Вот так темп! Смелей! Давно пора утвердить!
Склерцов удивленно поднял брови.
– - Ты это что, Кравчук?
– - Чего трусить? В газетах пишут: руководитель должен быть смелым. А ты?
– - Шутишь или что? По-моему, неуместно. Время-то какое рискованное, сам понимаешь!
Альберт не ответил, положил листок.
– - Подпиши, меня время поджимает.
Начальник нехотя скосил глаза, а прочитав, вскочил и нервно заходил по кабинету, натыкаясь то на телевизор, то на столик с телефонами.
– - То есть как? Нет, товарищи, вы только подумайте, какая неприятность у нас в коллективе: Кравчук собирается уйти...