Трибуле
Шрифт:
– Вернитесь, пожалуйста, месье!
Это обращение, «месье», показалось очень серьезным. И Трибуле по одному только слову смог судить о строгости приказов, отданных в отношении его персоны.
– А если я не выполню вашего приказа, офицер? – поинтересовался он.
– Я вынужден буду остановить вас силой.
– А если я не позволю себя остановить?
– Я проткну ваше тело шпагой.
– Чума вас побери, господин офицер! Ладно бы горб!.. А то сразу тело!.. Я очень люблю свое тело, каким бы уродливым оно ни было!
И Трибуле удалился, крайне комично изображая свой испуг, что вызвало громкий хохот офицера.
Вскоре
Он прошел через новые строения, возведенные по указанию Франциска I на месте снесенных зданий старого Лувра. Около тридцати рабочих трудились над установкой двух огромных кариатид… За работами весьма тщательно наблюдал какой-то смотритель, проявлявший при этом признаки беспокойства.
– Прекрасные куски камня, мэтр Жан Гужон, – сказал Трибуле. – Вы и в самом деле искусный мастер… А для чего предназначены эти кариатиды?
– Видите линию блоков, образующих балкон? Статуи должны держать балкон, – ответил скульптор, которого приятно тронул комплимент Трибуле.
– А какую же кариатиду высечет ваш искусный резец, мастер, для опоры французскому трону?
Жан Гужон, изумленный вопросом, ничего не ответил, только прогудел:
– Безумнее безумцев только те, кто их слушает!
Пройдя пространство, заполненное обломками штукатурки, строительного камня и каменной пылью, Трибуле достиг той части Лувра, которая подходила к Сене и оставалась пустынной.
Там, в укромном уголке, находилась потайная дверца. Пройдя через нее, можно было оказаться на берегу реки, под вековыми тополями, устремлявшими свои шумящие вершины прямо к серому небу.
Под тополями из грубых досок была сколочена таверна, куда приходили выпить кружку вина матросы и перевозчики, паромщики и лодочники.
Если бы Трибуле покинул свое луврское заключение, он мог бы в эту минуту присутствовать на представлении, которое ему показалось бы странным.
Прежде всего он обратил бы внимание на то, что жалкая таверна была заполнена людьми с весьма подозрительными физиономиями, вооруженными очень длинными и острыми рапирами, – одним словом, людьми, выглядевшими как настоящие разбойники.
И, наконец, удивление Трибуле еще больше возросло бы, когда он увидел бы среди этих висельников с сияющими глазами и в разодранной одежде двух-трех кавалеров, раздающих бандитам деньги. Но если бы Трибуле, подстегиваемый любопытством, прислушался к разговорам этих дворян и последил бы за ними хоть немного, его изумлению не было бы предела. Вот о чем они говорили:
– А ты уверен, что он придет?
– Он приходил вчера и бродил здесь около часа, он приходил позавчера и за день до этого, вечером… Почему бы ему не прийти сегодня?
– Тогда нам надо предупредить господина главного прево…
– Ты говоришь глупости. Мы сами должны провести эту операцию, и, если бы я узнал, что месье де Монклар хочет в нее вмешаться, то запер бы главного прево в его собственном жилище.
Вот что мог бы увидеть и услышать Трибуле. Но его не было на берегу, и поэтому он ничего такого не видел и не слышал, потому что, запертый в Лувре, он тщательно наблюдал за калиткой,
Перед ней прогуливался солдат. Вид у него был угрюмый и скучающий, какой бывает у всех служак, поставленных сторожить двери или часовых. Наш солдат был настоящим гигантом.
У него была рыжая окладистая борода, голубые глаза казались фаянсовыми, под низким лбом угрожающе смотрелось открытое, нежное, какое-то инфантильное лицо. Должно быть, он убивал, сам не сознавая этого.
Внезапно колосс остановился и пробурчал в свою густую бороду, обнаруживая сильный немецкий акцент:
– Господи Боже мой и Пресвятая Дева Мария вместе со всеми святыми! Что я там слышу!
А слышал достойный немец мелодию, наигрываемую на виоле.
Сначала на его лице проявилось удивление, граничащее с искренним изумлением… потом – восхищение… потом – некий экстаз. Немного подавшись вперед, со скрещенными руками, затаив дыхание, со слезами на глазах, служака слушал эту мелодию.
А мелодия доносилась очень тихо, словно издалека; она приносила гиганту аромат далекой родины, рисуя с потрясающим реализмом горы, в которых прошло его детство, деревянные домики с дымящими трубами, снежные вершины, теряющиеся в глубокой синеве небес, – весь чарующий пейзаж, в котором проходят мычащие стада и молоденькие светловолосые девчонки с косичками, сладчайшими голубыми глазами, в красных, очень коротких юбках…
– Ранц-де-ваш! [24] – пробормотал гигант.
Глаза его затуманились, и он мечтательно вздохнул.
– Ранц-де-ваш! Да, это ранц-де-ваш!
Внезапно мелодия прервалась и появился Трибуле.
– Ну, вы довольны, мой бравый Людвиг?
– Доволен, месье Трибуле! Хочу сказать, что я с радостью отдал бы свое годовое жалованье, лишь бы еще раз услышать этот мотив…
– Да, да! Вы хороший швейцарец. Это вас зовут Риги, не так ли?
– Нет, меня прозвали Юнгфрау [25] .
24
Ранц-де-ваш (Ranz des vaches) – «пастуший (коровий) наигрыш» был запрещен к исполнению в полках швейцарских гвардейцев под страхом смертной казни. Считалось, что эта мелодия вызывает такую тоску по родине, что становится причиной самоубийств и дезертирства, бывших настоящим бичом этих подразделений. – Примеч. автора.
25
Юнгфрау – одна из самых высоких и самых красивых вершин в Швейцарских Альпах. Ее назвали в честь Пресвятой Девы Марии. Но возможен и грубоватый простонародный перевод «девушка».
– Ага! – восторженно заметил Трибуле. – Значит, Юнгфрау, а не Риги!
– Да! Это потому что я родился в окрестностях Юнгфрау…
– И именно там вы хотели бы оказаться в эти минуты. Вместо того чтобы топтаться перед дверью, за которой ничего нет!
– Эту дверь я должен охранять, месье Трибуле… И особенно от вас! – проговорил немец, внезапно вспомнивший о своих служебных обязанностях.
– А скажите-ка мне, – продолжал Трибуле, – долго ли вам еще стоять на посту?
– Меня сменят через час. Я не хотел бы убить человека, так хорошо играющего Ранц-де-ваш.