Три

Косточкина Екатерина

Вот я и мучилась. Внутри меня было столько прекрасного, но я совершенно не понимала, как мне с этим обходиться. И парадокс в том, что писатель учится исключительно на своих ошибках, он не вырастет, пока не набьёт себе шишки. Так и останется маленьким писателем, а может, ещё больше уменьшится в размерах.

Если бы я хотела отыскать здравый смысл в своей жизни, то начать нужно было бы с моих отношений с Никитой. Он написал за десять минут до того, как объявился на моём пороге со своей очередной пассией. У Липа был дурной вкус на женщин – он любил всех без разбора. Будь то танцовщица из клуба, одна из однокурсниц Богдана с художественно класса, француженка, которую он подцепил в сапсане, мама восьмилетнего мальчика… И вот теперь Катерина – длинноволосая

блондинка с густыми белыми бровями, словно опалёнными; с белой, как бумага кожей; веснушки покрывали все видимые глазу участки её тела, осмелюсь предположить, что под одеждой они тоже были сплошь и рядом. В шутку мы с Богданом называли его девиц «новобранцами». Лип любил каждую по-своему, упивался их душами, их красотой, их любовью и их телами. Страсть между Никитой и девушками разгоралась быстро, но так же быстро угасала, а потом вспыхивала по новой – раз за разом. Все сердечные чувства для него хоть и были игрой, но не шутливой затеей. Никита отдавал всего себя, правда, быстро угасал и никогда не задерживался в отношениях надолго.

Когда я увидела Катерину, сразу подумала о нас тремя годами ранее. Во время когда и мы были влюблены друг в друга. Время, когда для нас просто любить было слишком мало.

Высота 43 метра

Берлин, три года назад

Берлин был для нас незнакомцем, как и мы для него. Да и нас с Липом я считала незнакомцами. Лишь несколько встреч – их было слишком мало, чтобы познакомиться ближе, но достаточно, чтобы многое понять о наших личностях. Мы провели вместе несколько потрясающих часов в разговорах, наполненных волнующими мыслями, неосторожно брошенными фразами, мы совершали безответственные поступки и принимали поспешные решения. И один из таких безумных поступков – сорваться и вместе поехать в Германию.

Кто бы мог подумать, что я позволю себе уехать по первому зову сердца в другую страну, да ещё и с парнем, который не вызывал никакого доверия? Так говорила моя знакомая, но сама я не держала её мнение за правду. Наша встреча с Никитой на выставке не была случайной. Наша одержимость искусством, любым проявлением творческого нутра, наша безоговорочная любовь к творениям Курасова, его острому взгляду и страстному содержанию… Я готова была поклясться, что тогда, в музее, я встретила родственную душу.

Так почему же я нарекла нас незнакомцами? Причина крылась в самопознании. Если за всю свою жизнь я не узнала себя, то как могла изучить кого-то другого за столь короткое время? Сама только мысль о том, что кто-то мне стал ясен, как небо в мороз, пронзала меня дрожью и приводила в ужас. Другое дело, если сначала бы я узнала себя…

Что могла принести нам эта спонтанная поездка? Никто из нас не знал. До недавнего времени я и сама не знала, на что способна. И вот мы два незнакомца – неизвестные миру, друг другу и самим себе – вышли на перроне вокзала Берлин-Восточный, связанные одной целью: посетить эксклюзивную выставку современного искусства, заодно не растеряв наше всепоглощающее чувство влюблённости, похоти и внезапно возникшего драйва жить. Тогда я только начинала писать свою вторую книгу, смысл жизни ещё не был до конца приобретён и ещё не был до конца потерян.

Берлин. Бар был полон выпивки. Музыка играла громче положенного. А люди казались счастливее. Проходили мимо. Улыбались. Смотрели в глаза. Сначала я робела и отводила взгляд, пока Никита не повёл меня танцевать, тогда я отбросила свою зажатость. Его демонические глаза были полны восторга, полны наслаждения. Я смотрела и не могла отвести от них свой взгляд. Это был наш вечер – кутёж и свобода, которые продлились до утра. Тем вечером мы познакомились с очаровательной парой Исааком и Кристен. Именно это событие придало немного ясности чувствам между мной и Липом. В миг наш союз был разрушен желанием любить весь мир.

Я сидела на веранде чужого дома. Тянуло сыростью. Пластиковая садовая мебель, перила и десяток

растений, высаженных по периметру, были усыпаны серебряными каплями. Какие-то сливались вместе, отчего становились слишком тяжёлыми и стремительно стекали вниз, падали и разбивались.

Чем закончился минувший вечер? Дикими жаркими танцами, пьяными шутками и весёлой поездкой на такси к новоприобретённым друзьям на квартиру. Никита не чурался громких и поспешных высказываний. Если ему было хорошо в моменте, то люди рядом сразу становились его друзьями. Если ему нравилась девушка, то теперь она была его возлюбленной до конца жизни. Сначала я думала, что он действительно любит, помнит каждую, но когда безумие стихало, он тоже угасал. Его огненно-медные глаза мрачнели и становились просто карими, его развязный язык затягивался в тугой узел. Если до этого Лип был всюду, то в такие моменты он просто исчезал. Мне не нужно было много времени, чтобы заметить это. И я всё ждала, когда его глаза перестанут смотреть в мою сторону.

В отличие от Никиты я считала наших компаньонов ещё большими незнакомцами, чем были мы сами. Но тогда меня тянуло к подобному: к Липу, к этим новым «друзьям», к новому для меня желанию – жить беззаботно и радостно. В подобные моменты я не изводила себя мыслями – мне были недоступны саморазрушающие мысли. Их просто не было. Пропадала вся нелюбовь к себе, уходили писательские переживания. Но всё равно разрушение приходило после – на трезвую голову. Я скрывала своё чувство стыда от Никиты, а он видел, интуитивно чувствовал его, но не говорил мне ни слова. Возможно, именно за это я так быстро его и полюбила.

За события того вечера мне тоже было стыдно. Танцы зашли дальше… Дальше чем флирт и поцелуи. Той ночью мы выбрали любить других, и этот выбор остался с нами. Мы вели игру порознь. Никита с Кристен. Я с Исааком. А после мы все слились воедино. Без осуждения. Я надеялась проснуться в беспамятстве, но не вышло: я помнила всё. Помнила нашу жадную страсть и нашу игру в гляделки, помнила то наслаждение и ревность, которые мы разделяли в тот миг. Я помнила всё – даже мысль о растерянных целях нашего приезда.

Никита раздвинул стеклянную перегородку и вышел ко мне на веранду. По телу сразу пробежали мурашки.

– Как же холодно. – Он бросил мне в руки плед и прошёл к перилам, облокотившись на них.

Выглядел он помято: на лице выступила щетина, волосы хаотично взлетали вверх с дуновением ветра. Его голова явно раскалывалась: он морщил лоб и нос, словно мир вокруг резко стал слишком громким. Но приподнятые уголки его губ говорили мне, что Лип был доволен как кот. Он достал пачку сигарет из заднего кармана брюк, пару раз крутанул её в руках, после чего вынул сигарету и зажал её между губ. Всё это он сопровождал лёгкой ухмылкой, будто прогонял в уме все события прошлой ночи и каждый раз хмыкал про себя: ну и вечерок, ну и ночка.

– Давай уйдём сейчас? – предложил он.

– Сейчас?

– Да, свалим, пока они не проснулись. Может, позавтракаем пивом с донером 10 ? А после как раз откроется выставка.

– Хорошо. Через пять минут. Светает, – сказала я и посмотрела сначала на небо, а после на отражение спящего Исаака в окне, и, сама от себя не ожидая, хмыкнула: – Действительно, ну и вечерок.

Внутри всё сжалось. Лип заметил это, сел рядом и укрыл нас пледом. Он закинул руку мне на плечо, и я вдруг осознала: мне почти одинаково хорошо как с Исааком, так и с Никитой. Но если при виде первого у меня волнуется всё ниже живота, то при виде Липа у меня трепещет душа и сердце. Мужчина, который сейчас обнимал меня, – не парень на одну ночь и даже не друг на лето.

10

Донер или донер-кебаб – это блюдо турецкого происхождения, приготовленное из мяса на вертикальном гриле. ВикибриФ, прим. автора.