Три Ярославны
Шрифт:
— Чего же ещё хочешь? — спрашивает грек.
Харальд говорит:
— Ничего. Но не могу служить тому, кого не видел. Когда я буду перед конунгом?
— Первый раз вижу такого упрямца, — в сердцах говорит Катакалон.
Харальд говорит:
— Посмотри.
Катакалону кровь к лицу прилила от гнева, но он сдержался последний раз и кивнул:
— Хорошо. Но не взыщи за ожидание.
Он встал, и Михаил Пселл встал, не переставая писать на дощечке. И все встали, потому что не
И варягов отвели обратно на корабль, флейтист же последовал за ними, играя на флейте.
Вот проходит один день, и другой, и Харальд ждёт известий на своей ладье у пристани.
И проходит ещё день, и является от Катакалона человек, который спрашивает, не нужно ли чего варягам — еды или питья.
— Что нам нужно, сам знаешь, — отвечает ему Харальд.
— Этому не пробил час, — говорит грек. — Не желаешь ли осмотреть святыни Константинополя? Только у нас ты сможешь увидеть чашу, в которой Иисус превратил воду в вино, икону Богородицы работы евангелиста Луки, а также топор, коим Ной построил ковчег.
— Лучше, — говорит Харальд, — забери отсюда вашего гудошника, пока я не отрубил ему голову вместе с дудкой.
Здесь надо сказать о человеке, играющем на флейте, что он играл на берегу все дни, исполняя волю конунга греков. И совсем к тому времени обессилел. И отдал бы душу Богу, если бы Феодор не приносил ему попить и поесть.
— И это не в моей власти, — говорит посланец. — Разве что он и вправду умрёт.
Ульв говорит:
— Идёт к тому.
— Но тогда, — говорит грек, — спафарий пришлёт нового, ибо никто не может отменить решения василевса.
И посланный грек ушёл, а игрец на флейте горько заплакал. А куда он исчез под утро, мне, Ингвару, грешному рабу Божьему, неведомо, в чём присягаю и клянусь.
На другой день сам Катакалон со свитою является на берег.
— Свершилось! — говорит он. — Запомни сей день, Харальд, ибо сегодня ты узришь благословенного помазанника Божия.
— Давно бы так, — говорит Харальд.
Он быстро собирается, и вместе с Ульвом, Чудином, Эйливом и Хальдором, взяв с собою Феодора, идёт за спафарием.
Чем ближе подходят они к Священному дворцу конунга греков, тем больше на улицах людей, любопытно на них глазеющих, и стражников в доспехах, и знатных греческих мужей. Улица же, ведущая к дворцу, выстлана коврами.
Феодор всему радуется и говорит:
— Спасибо, Харальд, что взял меня. Я слышал, в царском дворце чудес — дивное множество!
Тогда Харальд тихо говорит своим:
— Лучше будет нам не дивиться ничему, хотя бы и увидели то, что никогда не видят в северных странах.
И они идут по драгоценным коврам гак, как будто бы улица не покрыта ничем, и так же входят в Священный дворец,
Катакалон говорит:
— Напоминаю вам о земном поклонении, без которого не может состояться торжество приёма.
Харальд на то ничего не ответил. Громогласно затрубили незримые трубы, возжглись сами собой тысячи светильников — и раскрываются двери в тронную палату василевса.
В ней стоят деревья из чистого серебра, и на них поют птицы, сделанные из чистого золота.
И золотые орлы о двух головах машут крыльями и клекочут, изрыгая из клювов дым и огонь. Трон же скрыт багряною завесою.
Катакалон, недовольный, что лица варягов и руссов остаются равнодушны, говорит:
— Похоже, вы слепы и глухи, что не видите чудес, равных которым нет в мире.
Харальд говорит:
— Игрушки радуют детей, а мы не дети. Вот конунга я вправду что-то не вижу.
Тут вновь запели трубы, и завеса раздвинулась. И в дыму кадильниц является трон с василевсом в порфирной мантии и золотой короне.
— Ниц! — шепчет спафарий. — Трижды ниц!
Но Харальд и его люди стоят неподвижно. И василевс так же неподвижно на них смотрит из дыма.
Тут громоподобный глас как бы с небес раздался:
— Благочестивый василевс радуется прибытию гостя в благословенный Константинополь!
И трон весь заволакивается дымом, возносится вверх и там пропадает. Завеса снова сдвигается, птицы перестают петь, а орлы клекотать, и тихо становится.
Харальд говорит Катакалону:
— Это всё?
Катакалон отвечает сердито:
— Тебе мало? Последним такой почести был удостоен сам Вильгельм Железный, и он не постыдился трижды поклониться порфироносцу!
Харальд говорит:
— Его дело. А я конунга еле видел. Может, это не конунг вовсе, а такая же игрушка.
Катакалон, закипая от ярости, говорит:
— Ты благочестивого василевса еле видел — а он тебя и вовсе не видел! Ни в строю, ни в бою! Кто ты для него, неотёсанный варвар с жалкой горсткою воинов!
Рука Харальда потянулась к мечу, но Чудин её остановил и говорит:
— Пусть увидит, жалка ли горстка, если лев во главе.
Катакалон помолчал и говорит:
— Увидишь. Это я вам обещаю.
А что задумал хитроумный грек, о том пока не будет речи.
Ещё три дня варяги ждут на корабле, и многие из них начинают говорить Харальду, что лучше бы направить парус в другие страны, если в Миклагарде их встретили так неласково.
Но Харальд ничего не отвечал на это. Он один сидел на корме, и лицо его было словно каменное. И все гадали между собой, что случилось с Харальдом, потому что никогда не видели его таким.