Три Ярославны
Шрифт:
Однако вскоре ему нашлось применение. В преддверии зимы и возможной осады Агнеш приказала сделать запас, и поскакали в окрестные деревни её гонцы. В Шарош потянулись возы. Крестьяне, сервы и либертины, везли мешки пшеницы и бобов, вяленое мясо, корзины с яблоками и виноградом, мехи молодого вина. Во дворе дома ишпана, у амбара, Пишта со своей великаншей Эвицей, уже освоившейся в новой жизни, принимал товар, Дьюла же вёл ему учёт и попутно — красноречивую агитацию; послушав его, многие из крестьян оставались в Шароше и пополняли ряды мятежного воинства Агнеш.
Что
Однако Агнеш и седоусый Миклош знали: обманчива эта тишина и успокоительной обманчивостью своей подобна тишине перед ветром и грозой.
Вечером предводительница и её седоусый помощник обсуждали дела, сидя на крыльце дома ишпана. Костёр освещал их лица. Вдали, среди шалашей, где костёр был побольше и горел поярче, трапезничали с молодым крестьянским вином воины, оттуда доносилось их нестройное пение.
Из темноты показался длинноволосый Дьюла и подошёл к дому. Мешок был на его плече, свирель была заткнута за пояс.
— Прощайте, — сказал он и поклонился. — Ухожу.
— У нас каждый волен жить как хочет, — ответила Агнеш. — К Вате вернёшься?
— У него я уже был. Есть много мест. Жизнь хегедюша — дорога, крыша — небо. Вот отъелся у вас, — Дьюла смешно надул щеки и живот, — свирель новую сделал. Пойду играть и петь другим людям.
— О чём петь будешь? — спросила Агнеш.
— Она подскажет, — Дьюла похлопал ладонью по свирели.
— Главного не забывай, — сказал Миклош. — Большая война впереди, люди должны знать, за что воюют.
— И об этом спою.
Агнеш внимательно глядела на Дьюлу, словно желая понять, отчего так всегда беззаботно улыбается этот повидавший смерть человек.
— Всё хотела тебя спросить, — сказала она. — Ты человек книжный, в школе при монастыре учился. Мог бы попом стать или писцом... Зачем в хегедюши пошёл?
— Учёный я по случаю, — ответил Дьюла и присел на ступени рядом с ними. — А по рождению — дремучий серв. Но мальчик я был языкастый, смышлёный, и меня приметил местный поп. Служкой взял, хвалился мной перед другими попами как учёной собачкой.
И дохвалился — забрал меня у него заезжий бенедиктинец из Паннанхольмского монастыря и даже «спасибо» не сказал. Привёз в школу и тоже не мог нахвалиться, как я быстро всё постигаю. А мне просто весело было! Это ведь как весело, когда вначале чего-то никак не постигнешь, а потом — раз! И постиг. Вот, скажем, свирель. Простая трубка с дырочками...
Он явно уходил от ответа, и Миклош перебил его:
— Так всё же как ты хегедюшем стал?
Дьюла замолчал, поглядел на костёр, и потемнели от яркого света его зрачки.
— А так, — отозвался он, помедлив. — Отпустили меня на вакации... на побывку в деревню. А туда наш барон приехал охотиться.
— А потом? — спросил Миклош.
— А потом — копал я огород и из-под земли услышал голос младшей сестры: убей, брат, барона, так тебе Луца велит. Убил барона и убежал. К бродячему песеннику прибился, а он меня и привёл к предводителю Вате.
— Печальная твоя история... Никогда бы не подумала, — задумчиво сказала Агнеш.
— И я бы не подумал.
— Чего?
— Что ты — такая...
— Какая?
Он улыбнулся:
— Я тебя вашорру, лесной грозной колдуньей, представлял! А ты — добрая, как полевая фея.
— А Вата?
Миклош заёрзал на ступенях — не понравился ему вопрос. И Дьюла понял это и отвечал невнятно:
— Один он у нас, другого нет. — И сменил разговор: — Ты, Агнеш, полечила бы меня на прощанье. Больно хорошее вино из Эреша привезли, бочонок выпил. Голова болит.
Агнеш протянула к Дьюле руки, он склонил голову и затих между её ладонями. Спустя минуту улыбнулся удивлённо, потрогал голову:
— Прошла! Лёгкая, как крылья. Идти буду — как на крыльях лететь к небу!
— А ты нам спой на прощанье, — сказала Агнеш.
— Не поют по просьбе, — отвечал он ей. — Уходить буду — спою.
Дьюла поклонился вторично, повернулся и скоро пропал в темноте. Спустя некоторое время откуда-то, уже от городских ворот, послышался перебор свирели и его ясный, чистый голос:
— Посредине озера Островочек мал. Там барашек белый Мураву щипал. Семь травинок он оставил Мне на островке, Семь травинок ты сварила В сладком молоке. Рану воину девица Перевяжет туже, Когда рана исцелится — Сердце занедужит...Песня удалялась, возносясь к небу, будто Дьюла и вправду улетал на крыльях; потом оборвалась и пропала, одна темнота была кругом. У костров угомонились воины. Агнеш поднялась.
— Дозоры с перепою не заснут? — сказала она Миклошу.
— Проверю. Я передовой дозор устроил за городом, на старой мельнице, оттуда с холма все дороги видно.
— Хорошо, — одобрила Агнеш.
Она взяла горящий сучок из костра и, светя им, как факелом, направилась к своему шатру.
Когда она подошла к нему, там мелькнула какая-то тень. Агнеш подняла факел и в его свете увидела Ласло.
— Ты что здесь делаешь? Или заблудился?
Ласло подошёл. Странная усмешка блуждала на его красивом лице.