Три вора

Нотари Гумберто

И через несколько минут Тапиока выходил на улицу, держа под рукой кусок стекла, найденный под крышей, рядом с его чердаком.

С этим стеклом и в своем костюме Тапиока мог смело сойти за подмастерье стекольщика.

Развязно, с видом полнейшей невинности, ввалился он в роскошный особняк и, останавливаясь перед окном ложи швейцара, громко спросил:

– Граф Макаров здесь живет? Тучный швейцар не расслышал хорошенько вымышленной фамилии, которую Тапиока нарочно произнес неразборчиво.

– Чего там городишь?

Чего нужно? – грубо допрашивал он, окидывая подозрительным взглядом фигуру Тапиоки.

Тот счел нужным принять вид оскорбленного нетерпения.

– А то нужно: верхний свет чинить пришел… на втором этаже, должно… Не видишь, что ли? – и он потряс стеклом перед глазами швейцара. – Го-о-ро-дишь… – ворчал он обиженно вполголоса. – Нам тоже языком трепать некогда…

– Кто послал? – осведомился швейцар.

– Хозяин, известно. Кто ж больше?

– Дома никого нет.

– Ладно, наведаюсь попозже.

Но швейцар, довольный возможностью сообщить неприятную новость, крикнул ему вслед:

– Через три месяца, братец наведаешься…

– Почему ж так? – откликнулся Тапиока, напуская на себя выражение полнейшего равнодушия.

– А потому, что на даче все до конца ноября… Тапиока изобразил изумление:

– Как же так? Ошибся я, что ли? – чесал он задумчиво в затылке. – Да это у вас стеклянная крыша? – спросил он у швейцара. – На втором этаже, вроде купола?

– Есть такая.

– Метров так на пять, на шесть от земли?

– Вроде того.

– …которая освещает.

– …переднюю…

– Вот, вот… переднюю… Так мне и сказывали… Не ошибся, значит… А коли хозяин послал…

– Сказано тебе: на даче все.

– И прислуга?

– И собаки… И прочее все… Говорят, нет никого… Понял? Никого. Так и скажи хозяину: нет, мол, никого… И проваливай. Нечего прохлаждаться.

И швейцар с треском захлопнул оконце.

– Скотина жирная! – выругался вслух Тапиока. – Что нужно, все узнал, – тихо добавил он.

Довольный успехом своей хитрости, он немедленно направился к одному из своих приемщиков, который снабжал в то время своих клиентов всем необходимым для их воровских операций.

Тапиока изложил ему свой план без указаний, конечно, места. Ему поверили без всяких затруднений, ибо между кандидатами на каторгу царствует гораздо большее доверие, чем между так называемыми порядочными людьми.

Тапиока вооружился всеми орудиями ремесла, проданными в предшествующие дни, чтобы не умереть с голоду. Попросил и получил отмычки, инструменты для взлома замков, веревку, хороший складной нож и восемьдесят чентезимов в счет добычи, которую он обязался доставить на другой день.

К вечеру Тапиока почувствовал себя в возбужденном, нервном настроении. Несмотря на два дня поста, он поел мало и без аппетита.

Таинственный дворец, куда он готовился проникнуть, поглощал все его мысли.

Что

мог он рассчитывать найти там? Деньги, бриллианты, серебро? Все это было маловероятно. Когда барская семья уезжает надолго, она обычно увозит все лучшее с собой.

Может быть, кое-что из белья, зимнюю одежду, кухонную посуду?

– Наконец, найдется же что-нибудь. Растянувшись на постели, он ждал ночи.

Когда стемнело, он вскочил, подошел к окну и высунул голову в отверстие.

Темная неподвижная масса крыш, труб и шпилей давала на фоне горизонта, залитого отсветом бесконечных гирлянд фонарей, фантастические контуры… Словно остовы кораблей трагически погибшей эскадры, с поломанными мачтами, выброшенные на мель среди объятого заревом пожара порта…

Тапиока ощутил в груди своей чувство неизъяснимой грусти, острой тоски по чему-то родному, какое обычно испытывает одинокий наблюдатель при ночном зрелище громадного города.

Между тем ленты фонарей гасли, оставляя немногие сторожевые огоньки, тускло мигающие будничными ночничками после праздничной иллюминации. Небо светлело… Среди водворяющейся тишины классическая августовская луна высунула из-за остроконечных верхушек собора свою глупо улыбающуюся рожу паяца, и крыши домов словно дрогнули в неуловимой ответной улыбке. Облитый холодным голубоватым сиянием город приобрел причудливый вид селенитового пейзажа.

Тапиока решил, что пора приступать к делу.

Перекинув сверток со своим снаряжением через плечо, он выбрался на крышу. Приподнявшись на ноги, он сделал несколько первых неверных шагов, балансируя и спотыкаясь. Под тяжестью его шагов куски черепицы, ударяясь друг о друга, издавали веселый нежно-мелодичный звук японских цимбал.

На первом коньке Тапиока остановился, чтобы оглядеться. В лунном свете он видел свою длинную черную тень, фантастически перекинувшуюся через крыши и стены соседних домов. Ему казалось, что он движется по громадным театральным подмосткам, на которые луна направляет свой рефлектор магниева света.

Из предосторожности Тапиока опустился на колени и двинулся вперед ползком.

Вот он наконец на стеклянном куполе; его окна искрились, как глыбы кристаллического льда.

Толстые стекла были заделаны замазкой в металлический переплет.

Отколупнув замазку, Тапиока концом ножа приподнял стекло и бесшумно его вынул. Отверстие было достаточно велико, чтобы пропустить человека.

Он опустил в него веревку с привязанной на конце ее гирькой, замотанной в тряпье, чтобы по глухому звуку ее знать, когда веревка достигнет пола.

Таким путем он мог точно вычислить расстояние, на которое приходилось спуститься. Затем, прочно привязав другой конец веревки к железному переплету, он тщательно ощупал карманы, чтобы увериться, что ничего не забыто. Нож… огарок… спички?…