Три венца
Шрифт:
Маруся молчала; но, украдкой взглянув на нее, молодой человек по глазам ее понял, что ей куда как хочется послушать, что предскажет ему гадалка.
– - Только сделай милость, без этой чертовщины, -- сказал он, нехотя протягивая руку старухе.
Та бросила на него исподлобья недоброжелательный взгляд, но перечить не смела.
– - Твоя воля, соколик... Ох, ох, ох! Прогневил, знать, молодец Господа!
– - зловеще затянула она.
– - Горе ему, горе! В огне гореть неугасимом, в крови тонуть неутолимой; а все бабы да бабы: вон одна, вон другая -- схватилися, переплелися... Не
Михайло живо отдернул руку.
– - Из ума ты никак, старая ведьма, выжила!
– - сурово оборвал он ее предсказание и неестественно рассмеялся.
– - Я в жизнь себя женитьбой не закабалю...
– - Эх, парень милый! Для че чураться? Заговорит ретивое -- станешь сохнуть да сокрушаться, окрутят голубчика -- и оглянуться не успеешь.
– - Городи безделицу!
– - прервал он ее снова.
– - Не до того теперь. Не обессудь, бабушка, за горячее слово. Не со злобы -- с горя молвилось. Ты, Марья Гордеевна, дозволь спросить: домой ведь собралася?
– - Домой, -- отвечала Маруся.
– - До ворот замковых на всяк случай я тебя провожу. Не след мне, может, не пригоже, холопу, навязываться, но надо, вишь, во чтоб то ни стало перемолвиться еще с тобою.
Девушка полуудивленно, полузастенчиво воззрилась на него, но ничего не возразила.
– - Прощай, бабушка!
– - сказала она цыганке и быстро пошла вперед.
– - Первым делом, Марья Гордеевна, поклон тебе от дядюшки твоего, -- услышала она около себя голос Михаилы, нагнавшего уже ее.
– - От дяди? От которого?
– - От Степана Маркыча.
Маруся вся всполохнулась и вскинулась на говорящего звездистыми очами.
– - Да где он? Где ты повстречался с ним?
– - Повстречался на этих днях в корчме жидовской, на перепутье. Считал он тебя в Самборе и ехал прямиком на Самбор. Но прости, -- продолжал Михайло, видя, что племянница Степана Марковича готова засыпать его вопросами, -- есть у меня до тебя дело куда спешнее и важнее... Напало на меня, вишь, сомненье, а ты, своя же, русская, православная, меня не выдашь.
Наскоро сообщил он ей "за великую тайну" о кознях иезуитов противу отца Никандра и преосвященного Паисия, и о том, как ему покамест удалось спасти последнего.
– - Но куда мне теперь с ним?
– - заключил он.
– - Нельзя ли укрыть его хоть у этого кузнеца Бурноса? Надежный ли то человек?
– - Совсем надежный, -- уверила Маруся, слушавшая гайдука с затаенным дыханьем, и стала торопить его скорее вернуться к больному владыке, пока Юшка как-нибудь не высвободился и не напал опять на его след.
Молодые люди вышли в это время из гущины леса в открытое поле перед замком, и так как здесь, на виду у всех, Маруся могла считать себя уже совершенно безопасной от дальнейших любезностей пана Тарло, то Михайло оставил ее, и она продолжала путь одна.
Шла она не спеша, потупившись. Вдруг она остановилась, приложила руку к волнующейся груди, и как бы ослепленная ярким блеском солнца, зажмурилась; голова ее затуманилась, в очах пошли круги. И было от чего: в какие-нибудь полчаса времени она пережила, переиспытала более, чем прежде в течение целых годов: сцена с паном Тарло, вмешательство Михайлы, предсказания гадалки,
"Ну, да! У нас с ним общая тайна... Мне нет покою только -- что-то сталось с преосвященным? Как бы разведать скорее..."
Узнала она о том от Михайлы же за подвечерком в столовой. Как всегда, он стоял опять за сиденьем своего царственного господина и, казалось, ждал только, когда девушка обернется в его сторону. Уловив ее взгляд, он сделал ей успокоительный знак головой; Маруся поняла, что все улажено и архипастырь в безопасности.
Юшка оказался в числе княжеской прислуги тут же за столом и имел какой-то виноватый, понурый вид: стало быть, Михайло, пустив его на волю, не на шутку пригрозил ему держать язык за зубами, и хлопцу за такое упрямое молчание его, верно, порядком-таки уже досталось от пана Тарло, а, может статься, и от самого светлейшего.
Что Вишневецкий, а раньше его еще, конечно, оба иезуита знали уже от пана Тарло о неудачном обыске последнего в доме отца Никандра, Маруся догадывалась по нервному настроению князя Константина и по тем выразительным взглядам, которыми тот по временам обменивался с обоими патерами. Окончательно же утвердилась она в своей догадке, когда вошедший прислужник доложил князю, что отец Никандр пожаловал-де по его приказу, чтобы явиться пред его пресветлые очи.
– - Добре!
– - буркнул князь Константин, и глаза его из-под хмурых бровей зловеще засверкали.
– - Проведи его на мою половину...
Сердце в груди у Маруси сжалось. Кабы хоть в щелочку заглянуть, одним ушком подслушать у дверей князя! Но об этом и помыслить нельзя было. Там торчали всегда двое: дежурный маршалок и дежурный гайдук. Но из кабинета княжеского был прямой выход на небольшое крылечко во двор; а одна боковая горенка выходила окном как раз на это крылечко. Здесь можно было по крайней мере увидеть отца Никандра тотчас после объяснений его с князем. Едва только Вишневецкий, по окончании трапезы, удалился на свою половину, как Маруся поспешила в намеченную горенку, растворила окошко и присела за занавеской.
Окна княжеского кабинета, к сожалению, были закрыты, и до слуха Маруси доносился только смутный гул спорящих голосов. Отец Никандр, очевидно, дал чересчур увлечь себя своим духовным рвением, потому что его старчески дребезжащий фальцет пронзительно то и дело прерывал густой бас князя Константина. Вдруг дверь на крылечко шумно распахнулась, и, словно силой вышвырнутый оттуда, выскочил на крылечко, а с него, спотыкаясь по ступеням, сбежал во двор отец Никандр. Редкие серебристые пряди волос в беспорядке рассыпались по его плечам; сухое, строгое лицо его было необычайно разгорячено, возбуждено. Эта-то возбужденность и была, очевидно, тою силой, которая вытолкала его из дому. Сделав несколько шагов, он пошатнулся и, балансируя в воздухе руками, едва удержался на ногах.