Три венца
Шрифт:
В гостиной, уставленной шелковой мебелью, стены были сплошь обиты старинными коврами, шитыми бисером и разноцветными шелками; изображены же были на них эпизоды из жизни святых мучеников католической церкви. На самом видном месте, между окон, на высоком аналое возвышалось святое распятие из массивного серебра, а под распятием лежало громадное евангелие in folio в богатом переплете с золотыми застежками. Как бы для контраста, на сводчатом плафоне были очень эффектно расписаны летающие в облаках амуры и нимфы: христианское благочестие мирно уживалось здесь рядом с языческим поклонением
Началось обычное церемониальное представление царевичу всех присутствующих. Когда очередь дошла до пана Боболи, тот, хотя давеча далеко не твердо стоял уже на ногах и с усилием шевелил отяжелевшим языком, будто опять приободрился и без запинки, как заученный урок, изложил царевичу свою десятиколенную родословную; после чего, не давая царевичу отойти далее, сам подобострастно спросил его:
– - А не сочтете ли, ваше царское величество, нескромным вопрос мой: как драгоценное ваше здоровье?
Димитрий чуть-чуть улыбнулся.
– - Благодарю вас, пане.
– - А смею ли еще спросить: здоровье вашего августейшего батюшки, царя московского?
Царевич насупился и вопросительно оглянулся на стоявшего около него хозяина: что это-де за чудак такой?
– - Вы не помните, пане Боболя, что говорите!
– - с сердцем заметил князь Константин, -- царя Иоанна Васильевича, отца нашего царственного гостя, двадцать лет уже нет в живых.
– - Какая жалость! Осмелюсь выразить вашему высочеству мое искреннее соболезнование.
Не обращая уже на него внимания, царевич подошел к следующему.
– - Да где же девочки-то мои?
– - растерянно говорил пан Боболя, озираясь кругом.
– - Куда они делись? Ах, да вот они, ваше высочество, вот они!
Большая стеклянная дверь с террасы со звоном распахнулась, и в гостиную рука об руку ворвались вихрем три неразлучные девицы Боболи. Но, Боже, что сталось с бедняжками! Ливень, очевидно, захватил их в парке врасплох. Дождевая вода струями бежала с них. Искусно взбитая прическа самым жалким образом растрепалась и прилипла ко лбу, к вискам; а воздушные летние платьица, из розового "флера", сейчас только еще такие пышные, насквозь промокли. На всех присутствующих один, кажется, только подслеповатый старик-отец не разглядел хорошенько их неприглядного наряда и поспешил отрекомендовать их царевичу:
– - Это гордость моя, ваше высочество! Каковы, а? Я никогда ни с одной из них не расстанусь. Разве что... Да куда же вы, дети?
Увидев вдруг перед собою лицом к лицу полную комнату мужчин, бедные барышни в первый миг совсем были ошеломлены, готовы были сквозь землю провалиться, но при рекомендации отца опомнились: "Ах, ах!" -- и были таковы.
Короткая сцена эта вызвала у очевидцев не одну язвительную или сострадательную улыбку. Царевич также закусил губу и обратился к хозяину с каким-то вопросом; но что тот ему ответил -- он уже не расслышал: взоры его приковались снова к двери с террасы.
На смену трех девиц Боболей, из парка появились еще две барышни: панна Марина и Маруся. (Панна Бронислава, еще с террасы, сквозь стеклянную дверь завидев в гостиной сборище мужчин, своевременно отретировалась). Но странное дело! Укрылись ли они лучше трех первых от дождя; были
– - Просим извинения, Панове, -- с прелестным смущением проговорила она, отводя рукой с чела распустившуюся прядь волос.
– - Нам, как видите, надо обсушиться. Да и вам, может, не мешает?
Осветив мимоходом царевича Димитрия загадочно сияющим взглядом, она вместе с наперсницей скрылась.
– - А и то ведь правда, ваше величество, -- сказал князь Адам Вишневецкий, -- не мешало бы нам почиститься, если не от дождя, то от пыли.
Димитрий, как околдованный, не трогался с места и глядел все еще вслед исчезнувшей очаровательнице.
– - Кто это?
– - спросил он.
– - А младшая сестра супруги моей, Марина Мнишек, -- поспешил удовлетворить его любопытство хозяин.
– - Не взыщите, Бога ради, ваше величество! Она еще так молода, почти ребенок...
– - О нет, ничего... Это скорее какая-то лесная русалка, а для русалок законы не писаны.
Стоявший в стороне, у входных дверей, с карликами князя Адама молодой гайдук царевича был, казалось, поражен не менее своего господина, и обратился к своим маленьким соседям вполголоса с таким же точно вопросом:
– - Кто это?
– - Да ведь слышал, чай, -- отвечал шут Ивашка, -- панна Марина Мнишек, дочь Сендомирского воеводы.
– - Нет, другая, что была с нею -- в русской одежде.
– - Ага! Заприметил! Хороша, ой, хороша!
– - Не Маруся ли Биркина?
– - А ты, молодец, почем знаешь? Аль святым духом?
Михайло оставил вопрос без ответа, но тихо вздохнул и впал в грустную задумчивость.
Пока панна Марина с фрейлинами, а также царевич князь Адам Вишневецкий и вся свита меняли или чистили свое платье, чтобы предстать к ужину в обновленном виде, в покоях семьи Боболей шел большой переполох. Три паненки Боболи со слезами единодушно требовали немедленного возвращения восвояси. Ни резоны отца, ни угрозы матери не могли на этот раз поколебать их решимости. Полчаса спустя через подъемный мост замка снова прогромыхал старинный рыдван, увозя столько же несбывшихся надежд, как и неутоленных желудков.
Хозяевам, впрочем, было не до Боболей: князь Константин наскоро должен был еще условиться с братом Адамом о дальнейшем образе действий; княгиня же Урсула нашла сделать младшей сестре своей с глазу на глаз строгое внушение, которое возымело свое действие: когда перед ужином состоялось формальное представление панны Марины царевичу, тот едва узнал прежнюю русалку в этой "китайской царевне", разряженной, чопорной и важной, но не менее прелестной, -- в этом разубранном "клейнотами", неоценимом, одушевленном "клейноте".