Три тополя

Борщаговский Александр Михайлович

— Уж я обловился сегодня. — Капустин усмехнулся. — Мне с тобой интереснее.

— Была печаль!.. — просияла Саша. — Какой теперь во мне интерес!

— Сколько же мы не виделись! — вырвалось у Алексея с закрытой, загнанной внутрь тоской. — Мы ведь переменились, Саша, непременно переменились, жизнь идет…

— Идет! Ног под собой не чует! — сказала Саша серьезно. Она на миг отвлеклась от него, взгляд устремился за реку, на холмы, где спали ее дети, на бледном лице мелькнула тень неведомых ему забот. — Только

бы она к хорошему менялась: чего нам еще. Я, видишь, бабой сделалась, не в подъем. Двое у меня — я старая, и у мужа двое, а он молодой. Ну, гляди, гляди на меня, как надо мной года похозяйничали.

Он и без приглашения не отрывал глаз от Саши, поражаясь тому, что голос ее остался прежним, грудным и в то же время певучим, легко сходящим на хрипловатый шепот, а вся она погрузнела, отяжелела, складки легли на высокой шее, грубее сделались руки, только щиколотки над разношенными босоножками оставались тонкими и сухими. Перед ним была женщина с усталым лицом и с нездоровой припухлостью под рыжими, в жестких белых ресницах, глазами. Натруженные руки далеко вылезли из рукавов трикотажной кофточки, платье не закрывало полных коленей, ситцевая светлая косынка туго охватывала голову.

Я и ем-то чуть, а, видишь, пухну… — Она легко, без кокетства и сожаления отдавалась на его милость. Ведь не он застиг ее в затрапезном, Саша сама примчалась, только сбросила на ограду загона серый, казенный халат. — Третьего рожу — совсем клухой стану. Двое у меня.

— Знаю.

— Чего ты знаешь! Только и знаешь, что двое. — Она жалела его незнание, его непричастность к какому-то ее празднику, ее радости: Саша и впрямь казалась старшей, истомившейся в разлуке сестрой. — Мальчики у меня.

— Мальчики — хорошо.

— А я девоньку хочу: без нее не уймусь. Одна беда — родами зубы теряю. Во-о! — Она мизинцем оттянула губу, показала зазор в ряду выпуклых, плотно посаженных зубов. — И с той стороны.

— Недорогая цена, Саша. Ты и сама знаешь.

Вязовкина пригляделась пристальнее, голос Капустина насторожил ее: в чем его забота, с чего эту пасмурность нагнало?

— Кидай шпиннинг, а то зорьку прозеваешь! — засуетилась Саша, подходя к нему; шаг ее остался таким же легким, с чуть откинутой назад спиной. — Обо мне не думай, я мешать не стану, может, еще удачу принесу.

Саша приблизилась, и он увидел, ощутил неподвластным воле толчком крови, что она стала лучше, чем прежде, и не постылая бабья, загнанная тяжесть в ней, а сила и свободное дыхание; созрела женщина, пришла соразмерность, женская мягкость и гармония, а в рыжих, медовых глазах открылась новая глубина, и там намешано всего — и счастья, и тоски, и боли. Он отвернулся, привычно занес спиннинг, качнул в воздухе блесной и грузилом, но не бросил, раздумал.

— Все! Хватит.

— У Вани рыбы возьми: у них со свекром сетка в «тихой», ты на ней и

оборвался. Иван даст, он добрый.

Надо возвращаться. Воронок всем успел разболтать, что приехал «беглый учитель» и с ходу оборвался на прокимновской сети.

— Знала я, что ты сюда придешь, — вернулась к прежнему Саша, но уже без игры и улыбки, даже сожалея о чем-то. — У плотины народ не по тебе, нахальный.

— Может, и я нахальный стал.

— Не-е-ет! — протянула она с тайной радостью, словно это касалось и ее жизни. — И захочешь — не сумеешь. То-то и горе.

— В чем же тут горе?

— Что толкаться не можешь и своего, того, что тебе от бога назначено, не возьмешь. Я тебя прежде, дурочка, не понимала, когда любила тебя…

— Какая же это любовь, Александра! — пытался он защититься от ее прямоты.

— Самая первая! — воскликнула она. — Я и сама не сразу поняла, а уж потом, когда ты уехал, а я тебя бояться перестала… Вот тогда и вспоминать стала и жалеть. Я и отца так часто не вспоминала, как тебя, представляешь? Теперь своим домом живу, спины не разогнуть, а я все жалею тебя, думаю: как твоя жизнь?

В ее словах не было умысла, только правда и диковинная потребность высказать эту правду, облегчить душу.

— А жалеть меня зачем, Саша?

Наступил ее черед удивляться: неужто он не понимает? Годы живет отдельно от нее, от Оки, в скудости душевной — и все не понимает?

— Что ты без меня остался, Алеша! Как ты измучился тогда, а я уперлась, себя перехитрила, тебя обманула. — Она смотрела исподлобья, некрасиво оттопырила губы, заколебалась вдруг — говорить ли ему, непонятливому, о серьезном. — Думаешь, я хвалилась тобой? Отцу не сказала, а чужим и подавно: кто поверит, что ты любил меня, сватался?!

Рядом стояла прежняя Саша, непритворная, бесхитростная, и на миг он ощутил и себя прежним, потерянным, беззащитным перед ней, будто возвратилась давняя ночь в саду, близость Саши, ее доступность, и в доступности этой не грех, не прихваченный походя кусок, а счастье. И, сердясь на себя, защищаясь от Саши, он забормотал глухо и жестко:

— Меня чего жалеть? Глупости! Я жив. Женат. Все ладно, Саша. Я тут с женой, с Катей.

Руки Саши осторожно легли на его плечи. Она прижала его, ошеломленного, к груди, коснулась сухими, напряженными губами его щеки и зажмуренных глаз.

— Вот и свиделись… Теперь свиделись, — сказала Саша, волнуясь, и отпустила его. — Не злобись, так надо. На душе легко стало, и зла друг на дружку держать не будем. Я и жену твою люблю, веришь?

— Верю. Зачем тебе лукавить?

— На Ваню не оглядывайся! — Она без опаски смотрела туда, куда украдкой взглянул Капустин. — Неужто родную душу приветить нельзя?

— А если побьет? — плоско отшутился Алексей: никак ему не попасть в ее чистый, простой тон.