Три секунды
Шрифт:
Йоранссон посмотрел на две стопки бумаг. Секретное донесение Вильсона о том, что произошло на самом деле. И доклад руководителя следствия Гренса, рапорты которого содержат и впредь будут содержать только то, что двое сидящих сейчас в этом кабинете полицейских позволят Гренсу узнать.
— Эрик, так не работают.
— Если Гренс узнает… нельзя. Паула уже близок к решающему шагу. Мы сможем обрезать шведскую ветвь мафиозной группировки уже на предварительной стадии. Такая возможность нам выпадает в первый раз. Йоранссон, ты это знаешь не хуже меня; этим городом управляем не мы — этим городом управляют они.
— Я не даю гарантий источнику высокого риска.
Вильсон
— Ты знаешь, что это не так. Ты девять лет получал донесения о его работе. Ты знаешь, что он никогдане попадал под подозрение.
— Он был и остается уголовником.
— Так именно поэтому агент и может работать в банде!
— Соучастие в убийстве. Если он не источник высокого риска… то кто он тогда?
Больше Вильсон не стучал по столу.
Он потянулся за прозрачным файлом, перелистал пять страниц, крепко сжал их в пальцах.
— Фредрик, послушай. Если Паулы не будет, мы упустим шанс, а такие шансы не выпадают дважды. Упустим «Войтека» сейчас — упустим навсегда. И получим то, что наблюдаем в тюрьмах Финляндии, Норвегии, Дании. Сколько еще мы будем просто стоять и смотреть?
Йоранссон поднял руку. Ему нужно подумать. Он услышал слова Вильсона и хочет понять, что они означают на самом деле.
— Ты хочешь, чтобы опять вышло, как с Марией?
— Я хочу, чтобы Паула продолжал работу Хотя бы пару месяцев. Два месяца он нам еще будет нужен.
Глава следственного отдела принял решение:
— Я буду просить о встрече. В Русенбаде.
Выйдя из кабинета Йоранссона, Вильсон медленно пошел по коридору, ненадолго остановился перед открытой дверью Эверта Гренса. В кабинете никого не было — комиссар, которому не суждено закончить расследование, куда-то ушел.
Среда
Стена из людей.
Он и забыл, как в восемь утра бежал с перрона подземки по лестнице, ведущей наверх, к Васагатан.
Машина осталась стоять на ведущей к гаражу дорожке, рядом с пожарным автомобильчиком из красной пластмассы — вдруг детям станет хуже и Софье придется ехать в поликлинику или в аптеку. Хоффманн, зевая, лавировал между людьми, которые приехали на работу из пригорода на электричке и еле ползли; он так и не отдохнул — ночью пришлось вставать каждый час, жар у детей усиливался. В первый раз у в начале первого ночи, когда он открыл все окна в обеих детских, откинул одеяла с горячих тел и сидел то на одной кроватке, то на другой, пока мальчишки не заснули. В последний — где-то около пяти, когда ему пришлось еще раз дать им по порции альведона, им нужен был покой, сон, чтобы выздороветь. А на рассвете оба родителя в халатах, пошептавшись, поделили время, как делали всегда, когда кто-то болел или детский сад закрывали на санитарный день или планерку. Пит работал в первой половине дня, возвращался домой, а после обеда принимал домашнюю эстафету у Софьи, которая отправлялась на работу.
Васагатан — улица не особенно красивая, унылый бездушный кусок асфальта, однако здесь делают свои первые шаги сотни туристов, выйдя из поезда, аэропортовского автобуса или такси по пути в «Стокгольм — город островов и воды», которым их соблазнили глянцевые брошюры. Пит опаздывал и не смотрел ни на прекрасное, ни на уродливое, приближаясь к отелю «Шератон» и столику у барной стойки в глубине элегантного фойе.
Они встречались тридцать шесть часов назад в большом холодном здании на улице Людвика Идзиковского в Мокотуве, в центре Варшавы. Генрик Бак
Они поздоровались — крепкое рукопожатие людей, умеющих дать понять: они способны нажать весьма жестко.
Встреча, посредством которой головная контора обозначала серьезность своих намерений.
Итак, все началось. Операция первостепенной важности. Доставкой наркотиков в тюрьму будут руководить прямо из Варшавы, там же будут назначать время.
Они расцепили руки, второй заместитель снова сел за стол, на котором стоял стакан апельсинового сока. Генрик двинулся к выходу вместе с Хоффманном, но замедлил шаг; теперь он шел позади Хоффманна, словно не знал дороги или не хотел упускать Хоффманна из виду. Такой же бездушный участок Васагатан; они прошли мимо входа в метро, перебежали дорогу между несущимися машинами и по тротуару дошли до дверей дома, где на втором этаже располагалось охранное предприятие.
Они молчали, как молчали полтора дня назад в Варшаве, пока шли к Крыше; поднялись по лестнице, миновали дверь, ведущую в акционерное общество «Хоффманн Секьюрити», стали подниматься на третий, четвертый, пятый, шестой этаж — и наконец оказались наверху, возле одной-единственной обитой железом двери, ведущей на чердак.
Хоффманн открыл дверь, и они вошли в темноту. Черная кнопка была где-то на стене; Хоффманн нашарил ее, провозившись дольше, чем раньше, насколько ему помнилось, потом запер дверь изнутри и предусмотрительно оставил ключ в замочной скважине, чтобы никто не вошел. Кладовка номер двадцать шесть была пуста, если не считать штабеля из четырех летних колес в дальнем углу Хоффманн поднял верхнее и вытащил молоток и отвертку, приклеенные скотчем к диску изнутри, вернулся в узкий, слабо освещенный проход и пошел под толстой блестящей алюминиевой трубой до того места, где та упиралась в стену и уходила в тепловой вентилятор. Хоффманн приставил острие отвертки к краю стальной скобы, соединявшей трубу с вентилятором, и несколько раз сильно ударил молотком; скоба отвалилась, и он вытащил из открывшегося отверстия восемьдесят одну светлую металлическую банку.
Генрик дождался, когда все банки окажутся на полу, и выбрал три — крайнюю слева, одну откуда-то из середины и крайнюю справа.
— Остальное можешь убрать.
Хоффманн поставил семьдесят восемь банок обратно в тайник; Генрик сорвал фольгу с трех оставшихся, и оба почувствовали, как угол чердака наполняется запахом тюльпанов — сильным, почти тошнотворным.
Желтый, цельный, без трещин ком в каждой банке.
Амфетамин фабричного производства, разбавленный двумя частями глюкозы.
На одежде Хоффманна были брызги крови и мелкие кусочки мозга, когда они с Ежи и Мариушем, каждый по свою сторону стола в кухне «Хоффманн секьюрити», составляли смесь и сыпали ее в вакуумную упаковку.
Генрик открыл свой черный портфель и вынул простенькие весы и подставку с пробирками, скальпелем и пипеткой. Одна тысяча восемьдесят семь граммов. Килограмм амфетамина плюс вес банок. Генрик кивнул Хоффманну: сходится.
Скальпель воткнулся в один из трех желтых комков, Генрик осторожно соскреб немного порошка — не больше, чем поместилось в первую пробирку. Пипеткой — в следующие пробирки, с фенилацетоном и керосином. Генрик посмотрел жидкости на свет, капнул в пробирку с порошком, несколько раз встряхнул. Подождал минуты две, потом опять поднял пробирку к окну; голубоватая прозрачная жидкость была не чем иным, как сильнодействующим амфетамином, иначе она была бы темной и мутной.