Три секунды
Шрифт:
В номере было душно, жарко. Вильсон открыл окно, выходившее на большую учебную площадку, и какое-то время смотрел на ослепительный свет; потом включил телевизор, пощелкал пультом, переключая каналы — везде показывали одно и то же. Вильсон не стал выключать телевизор; пусть работает, пока постоялец не ляжет спать. Только благодаря телевизору гостиничный номер приобрел хоть сколько-нибудь обитаемый вид.
Вильсону было неспокойно.
Тревога засела глубоко внутри, растеклась по животу, ногам, до самых пальцев. Он встал с кровати, потянулся и подошел к
Он брал их один за другим, смотрел на дисплей. На четырех — ни вызовов, ни сообщений.
Пятый… он увидел их, еще не взяв телефон в руки.
Восемь пропущенных звонков.
Все — с одного и того же номера.
Он все продумал. Звонки на этот телефон — с одного-единственного номера. Звонки с этого телефона — на один-единственный номер.
Две незарегистрированные сим-карты — только для этих звонков. Если кто-нибудь вычислит номера, то имен не получит, только два телефона, связывающие двух безымянных абонентов, которых никто никогда не сможет выследить.
Вильсон посмотрел на четыре лежащих на столе телефона. Тот же принцип — с каждого телефона можно позвонить только по одному анонимному номеру, каждый принимает звонки только с одного анонимного номера.
Восемь пропущенных звонков.
Эрик Вильсон сжал в руке телефон, связывавший его с Паулой.
Посчитал. Сейчас в Швеции полночь. Вильсон набрал номер.
Голос Паулы:
— Нам надо увидеться. В «пятерке». Ровно через час.
«Пятерка».
Вулканусгатан, пятнадцать и Санкт-Эриксплан, семнадцать.
— Не выйдет.
— Нам надо увидеться.
— Не выйдет. Я за границей.
Тяжелое дыхание. Совсем близко. И — за тысячи миль отсюда.
— Тогда, Эрик, ты даже не представляешь, какая у нас проблема. Через двенадцать часов прибудет большая партия.
— Отмени поставку.
— Поздно. Сюда плывут пятнадцать польских «верблюдов».
Эрик Вильсон присел на край кровати — на то же место, где сидел прежде, покрывало слегка помялось.
Большой куш.
Пауле удалось внедриться глубоко в группировку. О таком успехе еще никто не слышал.
— Брось все и уходи. Сейчас же.
— Сам знаешь — не получится. Знаешь, что мне придется остаться. Или — две пули в висок.
— Повторяю — уходи. Послушай меня. Я сейчас не смогу подстраховать тебя. Уходи, черт тебя дери!
Когда кто-то посреди разговора кладет трубку, повисает неуютная тишина. Вильсон ненавидел эту неживую пустоту. Кто-то другой решил, что разговору конец.
Он снова подошел к окну и высунулся в яркий свет, от которого обширная учебная площадка съеживалась, почти тонула в белом.
Голос был сдавленный, почти испуганный.
Телефон в руке; Эрик посмотрел на него, на тишину.
Пауле придется выпутываться самостоятельно.
Понедельник
Он
Солнце пробилось сквозь мрак в самом начале четвертого. Оно толкалось, грозило, прогоняло тьму прочь, и та посмеет теперь вернуться только поздним вечером. Эверт Гренс опустил окно и смотрел на воду, вдыхая то, что пока еще было холодным. Рассвет между тем превратился в утро, и проклятая ночь оставила Гренса в покое.
Гренс поехал дальше — через мост, по спящему острову, к дому, красиво расположенному на скале. Из окон открывался вид на проплывающие далеко внизу корабли. Гренс остановил машину на пустой асфальтовой площадке, отсоединил рацию от зарядного устройства, закрепил микрофон на отвороте пальто. Приезжая сюда, он всегда оставлял рацию в машине; их беседа была важнее любого служебного вызова, но теперь прерывать уже нечего.
Эверт Гренс приезжал в интернат раз в неделю двадцать девять лет подряд, да и потом не прекратил ездить. Хотя теперь в ее комнате жил кто-то другой. Гренс подошел снаружи к окну, когда-то бывшему ее окном. Когда-то она сидела там, глядя на проносящуюся мимо жизнь, а он сидел рядом, пытаясь понять, что же она хочет увидеть на самом деле.
Она была единственным в его жизни человеком, которому он доверял.
Как же Эверту ее не хватало! Жуткая пустота вцепилась в него, ночь за ночью он бежал прочь — и пустота бежала следом, не отставая ни на шаг; он кричал на нее — она оставалась; дышал ею и не знал, когда и как она уйдет из его жизни.
— Господин Гренс?
Голос донесся из-за стеклянной двери, которая в хорошую погоду обычно бывала открыта, и все кресла-каталки занимали места у столов на террасе. Сюсанна, студентка медицинского института, уже успела стать помощником врача, что явствовало из нашивки на нагрудном кармашке белого халата. Когда они все втроем катались вон на том прогулочном теплоходе, Сюсанна предупредила, чтобы он не слишком надеялся.
— Добрый день.
— Вы снова приехали.
— Да.
В последний раз он видел Сюсанну, когда Анни еще была жива.
— Зачем вы это делаете?
Он посмотрел на пустое окно.
— Вы о чем?
— Зачем вы так мучаете себя?
В комнате было темно, ее жилец еще спал.
— Не понимаю.
— Я видела вас возле дома двенадцать вторников подряд.
— Подходить к лечебнице запрещено?
— В тот же день недели, в то же время. Как тогда.
Гренс промолчал.
— Как когда она была жива.
Сюсанна шагнула на крыльцо.
— Вы сами причиняете себе боль. — Она заговорила громче: — Переживать горе — это важно. Но нельзя скорбеть по расписанию. А вы не живете с горем.Вы живете ради него.Держитесь за него, прячетесь за него. Поймите же, комиссар, — то, чего вы боялись, уже произошло.
Комиссар внимательно смотрел в темное окно и видел свое отражение. Немолодой мужчина, который не знает, что сказать.