Три принца
Шрифт:
Я осмотрелся и понял, что нахожусь в карете. Красная обивка, которую могли себе позволить только кареты с королевскими штандартами, показалась мне знакомой. Я вытряхнул из головы остатки сонливости, прислушался к шуму за пределами кареты и выглянул в окно.
Восторженный многотысячный вопль оглушил меня. Трубы затрубили сильнее, счастливые вопли полетели со всех сторон. Карета везла меня вдоль рядов незнакомых, но безумно счастливых людей. Они были счастливы оттого, что я озарил их своим вниманием. Они кричали моё имя, называли "спасителем" и кланялись.
Возгордившись
Люди бились в экстазе. Славили меня и благодарили, будто в их глазах я уже стал "милихом". Карета везла меня вдоль счастливых рядов по широкой, вымощенной камнем дороге. С обеих сторон к дороге прижимались двухэтажные дома. И из каждого окна каждого дома тоже кто-то выглядывал. Кто-то что-то кричал и чем-то приветственно размахивал.
Я чувствовал себя центром Вселенной, пребывал на вершине блаженства. Я был рад, что эта безликая толпа оценила меня. Наконец-то оценила меня и тот титанический труд по улучшению качества их жизни. Наконец-то после стольких неблагодарных зим, я получил более чем заслуженное восхищение.
Солнце светило мне в спину, а внезапный яркий свет, появившийся впереди, ослепил. Ослепил и меня, и всех остальных. Люди закрывали глаза и с криками падали на колени. Но я устоял, хоть неуклюжий возница слишком резко затормозил. Я прикрыл глаза рукой, а затем, когда свет немного утих, открыл их. Впереди не было ничего. Ничего, кроме яркого белого света.
— Молодец! — торжественно похвалил знакомый голос.
***
Я открыл глаза и уставился в красный потолок. Уже вторые сутки в этой вместительной карете обитали трое: я, Эриамон и Фабрицио.
Бертрам и его люди нагнали нас довольно быстро. К моменту встречи, малыш крепко спал, а мы устроили привал у дороги и неторопливо ели кашу.
Во время недолгого пути я размышлял над тем, как лучше объяснить ситуацию Бертраму. И решил говорить правду. Ведь от него многое зависело. От него и гессеров. Я рассказал ему зачем, куда и какой груз мы везём. Рассказал, как этот груз у нас оказался. И вытребовал у всех гессеров клятву молчания. Я заставил их поклясться, что никогда и не при каких условиях они не расскажут никому, кто именно сейчас сопит в карете. Новость о ребёнке анирана, появившимся в этом мире, должна оставаться в секрете. По крайней мере до тех пор, пока я не разрешу обратного.
Бертрам оправился от шока довольно-таки быстро. И не стал демонстрировать строптивость. Он услышал меня и пообещал поговорить с каждым гессером отдельно, чтобы увериться в их правильном понимании ситуации.
Ну а мы с эстархом и Фабрицио переехали в более просторную карету. В карете казначейства можно было легко разместиться втроём. Мы там обосновались и не сводили с ребёнка глаз. Были готовы к любой просьбе или капризу, лишь бы мысли его не возвращались в родной дом.
Но нам, в какой-то степени, повезло — Фабрицио чувствовал себя неважно. Двое суток он боролся с мигренями. И если бы не сонные
…Я машинально потёр глаза и в мельчайших подробностях вспомнил свой сон. В кои-то веки вечно недовольная божественная сущность меня похвалила. Дала выспаться и наградила счастливым сном. Дала ощутить восхищение толпы и наполнила моё сердце осознанием собственной значимости.
И я прекрасно понимал почему. Ведь я, несмотря ни на что, продолжал двигаться вперёд. Не знаю, единственный ли я такой уникальный обладатель сразу нескольких божественных частей, но, несомненно, я тот, кому удалось больше других. И, я уверен, Голос хвалил меня за то, что я смог вовремя сориентироваться. Что не позволил убить себя, и что убил сам. Именно за это — за демонстрацию способностей быстро адаптироваться и умение реагировать на непредвиденные обстоятельства — я заслужил похвалу. Голос отдавал мне должное.
Рядом кто-то разговаривал. Ребёнок и взрослый. Я скосил глаза и с удивлением заметил, что эстарх Эриамон играет с Фабрицио в полузнакомую игру.
— Не жульничай! — воскликнул Эриамон в шутливом тоне.
— Так и надо, — на Фабрицио крики вообще никак не подействовали. — Ты неплавильно делаес. Вот так надо. Сматли. Лаз, два, тли…
Вместе они затрясли кулаками, а затем оба остановились. Фабрицио показывал "колодец", а эстарх — "ножницы".
— Ага! Ты утанул! — мальчик счастливо рассмеялся и хлопнул эстарха по могучим ладоням. — Дай исчё сладкий… э-э-э… сахалный…. вкусный.
Я облегчённо выдохнул: вроде бы, Фабрицио в настроении. Наконец-то не канючит, не страдает и не спит. Шишка на лбу почти сошла, и он, кажется, завёл себе нового друга.
Что подтвердил сам эстарх.
— Он меня научил, — Эриамон заметил, что я очнулся и кивком головы указал на счастливого мальчишку, сразу присосавшегося к заслуженному леденцу. — Что за игра такая? Никогда не слышал.
Я воздержался и не стал говорить, что эта очень знакомая игра — "камень", "ножницы", "бумага". И она сошла с небес, как и тот, кто ей обучил мальчика. В эту игру, как я помнил, Томмазо играл в детском доме. Были времена, когда эта игра была единственным развлечением для него и остальных малолетних бедолаг.
— Как наш пациент? — спросил я эстарха.
— Кто?
Я повёл глазами на малыша.
— Разбудил меня на рассвете, — Эриамон погладил мальчика по голове, и тот даже не дёрнулся. Что подтверждало мои предположения, что он ему доверяет. — Затем хорошо покушал и теперь, вот, безобразничает. Гулять хочет. Прыгать, бегать… И на лошадке покататься не против.
— Ласадка? Ласадка смесная, — улыбнулся Фабрицио.
— С этим не поспоришь, — хмыкнул я и выглянул в окно. Бескрайняя водная гладь пускала во все стороны солнечных зайчиков. — Давно едем вдоль озера?
— Да. С раннего утра. Ты спал чересчур долго, ани… — он сбился на полуслове. — Клемерик. Но я не стал тебя будить.
— Правильно сделали, что свернули лагерь, не дожидаясь команды. Если я не ошибаюсь, вечером будем в Обертоне.
— Где? — Фабрицио вопросительно вздёрнул маленькую бровь.
— Почти приехали, малыш, — я подмигнул ему, а затем добавил еле слышно. — Вскоре у тебя начнётся новая жизнь.
— Что?
— Ничего, — я усмехнулся. — Скоро тебя будет ждать новая кровать и много пирожных.