Три повести

Ледовских Сергей

– Савицкий?

– Да.

– Он сказал, ну, что я темнота, и вообще…

– По какому поводу?

– По поводу современной музыки.

– Подумаешь, ты и есть темнота. И слуха музыкального у тебя нет. Он мог сказать не подумав, сгоряча. Ты его чем-то смущаешь постоянно, не пойму я: когда ты поблизости, он вечно говорит какие-то глупости…

– Эти оскорбления, что я слышу от него постоянно, ты называешь глупостями?

– Вот уж и оскорбления. Про «темноту» я уже слышала. Ещё что?

– Он спросил как-то: «Что ты на меня так уставилась?»

– А ты разве не уставилась? Он отвечал у доски

по литературе. «Герой нашего времени». Так?.. Возвращается на своё место, а ты смотришь на него, вылупилась. Он и спросил: «Чего смотришь?»

– А зачем он так спросил?

– А зачем ты его гипнотизировала?

– Я гипнотизировала?! Я?! Ну, знаешь! Я с тобой после такого!..

– Поговорили, в общем.

– Поговорили! Пока!

С Петуховой нужно обязательно помириться, иначе – крышка, умру старой нецелованной девой.

Новенькая

В прошлом году это было. Весна стояла буйная такая, апрель с ума сошёл просто. Где та капель, где ручьи, где подснежники?! Забудьте! Просто и жутко стоит натуральная теплынь-жара, зависла над городом так основательно, что хоть загорай. Самое время для футбола, плавания и всего остального…

Являюсь утром второго в школу, и сил просто нет никаких! Мысли разбегаются, словно тараканы от солнечного света. Вы понимаете меня?! Каникулы только-только отгулял, день рождения вчера отпраздновал, настроение почти летнее, а тут – бац! – четвёртая четверть! Нужда и неволя! Невыносимо… Подхожу к кабинету русского и литературы, натыкаюсь на Семёнова с Горецким.

– Именинник! – сообщают они мне глупо торжественно и загадочно. – Взрослый совсем уже.

– Я знаю, – усмехаюсь горько, затем спохватываюсь: – А вы на что намекаете?

– Поздно намекать, – смеются. – Ты женился, Савицкий? Так и говори, не виляй.

– Что за коллективный дебилизм?! Пойдите выспитесь или запишитесь на приём к врачу…

– К венерологу? Мы к нему всегда успеем, – не унимаются товарищи. – Зайди в класс, глянь, там новенькая пришла. Ничего себе, клёвая, в норме. Ты только прикинь её фамилию!

– Я сейчас всё брошу и начну прикидывать её фамилию!.. Ну что? Что за фамилия? – всё больше раздражаюсь и кипячусь я. – Троцкая?! Джонсон?!

– Сам ты Джонсон! – ржут. – Савицкая! Понял?!

– Савицкая. Большое дело, – оторопело рассуждаю я вслух. – Я сам Савицкий, и – ничего. Не жалуюсь… Долбозвоны вы оба, видно за километр невооружённым взглядом. Всё, закончили театр…

Легонько отстраняю обоих и вхожу в класс. Вхожу и вижу Новенькую: светлые волнистые волосы, округлые глаза, длинные прямые ресницы, нос с горбинкой, подвижное улыбчивое лицо. Деревянно подхожу к ней и как дурак спрашиваю:

– Мы с тобой случайно не родственники?

– Не-ет, – тянет она удивлённо.

– Слава богу! – отвечаю.

Поворачиваюсь и, поражённый внезапным приступом собственного идиотизма, иду на своё место.

Почему я это вдруг вспомнил?

Зелёный луч

У Савицкой чувство, любовь – это продукты каких-то сложных и целенаправленных логических умозаключений.

Ой, что-то такое я сейчас написала и сама испугалась. Хочется выражаться проще, но получается не всегда.

Так вот, Савицкая свою «влюбовь» вычисляет. Она

воспитывает её в себе, развивает, ухаживает за ней, как за редиской на грядке. А проще поступить иначе. Нужно глубоко вздохнуть, выглянуть в окно, что-нибудь там увидеть и этим восхититься, очароваться, одухотвориться. Неважно чем: свежестью листвы, умытостью улиц, холодной синевой неба. Потом выйти на волю, оглядеться вокруг и сейчас же ощутить на себе взгляд незнакомого молодого человека с серьёзным лицом и смеющимися глазами. Ощутив этот взгляд, немедленно позволить молодому человеку в себя влюбиться. Или не так: влюбить его в себя своей вдохновенной сиюминутной неотразимостью. Возможно, я всё упрощаю, вот только собственный жизненный опыт – очень упрямая и убедительная вещь…

Песок быстро остывал и приятно холодил пятки. Засыпающее море размеренно вздыхало и тихо пошлёпывало в близком полумраке у опор прогулочного пирса. Гигантская сороконожка удобно вытянулась как раз в направлении уходящего на покой солнца. Вечернее сияние над морем для заядлого пляжника – картина привычная, но всё равно завораживающая, особенно в такие ясные и прозрачные дни, каким был этот. Я поразмыслила и решила случая не упускать, вышла на тёплые, шершавые доски настила и двинулась в открытое море, словно стараясь поближе подойти к закату, чтобы получше его разглядеть. Созерцающих на пирсе было совсем немного. На самом же его краешке сидел странный зритель: загорелый, широкоплечий пляжник в шортах и шляпе с загнутыми полями. Он вглядывался в краски заката отчего-то очень уж напряжённо, заинтригованно, что ли, будто смотрел интересную передачу по невидимому телевизору марки «Горизонт». Будто бы там вдали, у края неба, играли в футбол, судья назначил штрафной, и вот именно в тот момент нервная защита суетливо выстраивала стенку у своих ворот.

– Что-нибудь новенькое покажут сегодня? – пошутила я, усаживаясь неподалёку.

– Должны, я думаю, – сосредоточенно отозвался пляжник.

– Неужели зависнет и не сядет? – глупо вырвалось у меня.

– Вряд ли зависнет, – успокоил собеседник. – Но зелёный луч должны показать обязательно.

– Какой-какой? – удивилась я.

– Зелёный, – он оставался невозмутим.

– А фиолетовый тоже покажут?

– Спорим, – вдруг предложил загорелый.

– На рубль, – отпарировала я.

– Вот рубль, – он вытащил бумажку из кармана шорт, слегка похрустел ею, – Если покажут, мм, фиолетовый, или совсем никакого не будет, он – ваш. Если таки сверкнёт зелёный луч – я вас провожаю до дому, – мой собеседник покруче надвинул шляпу на лоб и скользнул лёгким, весёлым взглядом по моим ужасающе рыжим в лучах горящего заката волосам.

– Эх, на трёшку нужно было поспорить, – вслух пожалела я, усаживаясь поудобнее и приготовляясь к действу.

Волнистые прозрачные струи побежали по нижнему краю меркнущего диска. Небо у горизонта подёрнулось свинцовой дымкой. Ночь дохнула в самый затылок и нетерпеливо замерла в ожидании своего часа. Вот уже последний сверкающий кусочек начал быстро уменьшаться и угасать, превращаясь в едва заметный, светящийся уголёк. Но вдруг, напоследок, перед тем как исчезнуть совсем, уголёк игриво и радостно вспыхнул лучистым изумрудным светом, торжественно и хитро подмигнул мне и растаял в холодной дали горизонта…